Глава 13

В декабре школа Маши устроила зимний концерт, и мне пришлось сидеть рядом с Глебом два часа в актовом зале, где пахло пылью, мандаринами и разогретой аппаратурой. Родители толкались в проходах, снимали детей на телефоны, занимали места куртками. Маша выступала с танцевальной группой и за неделю до концерта объявила, что мы обязаны прийти оба, иначе она «не переживёт позор». Формулировка была в её отца. Я пришла раньше. Глеб появился через пять минут, поставил на свободное кресло мой любимый кофе и сел рядом.

— Подкуп?

— Привычка.

— Опаснее.

— Тогда можешь не пить.

Я взяла стакан.

— Спасибо.

Он улыбнулся краем губ и отвернулся к сцене. Мы научились существовать рядом без постоянного напряжения. Иногда даже слишком хорошо. Вот это меня и пугало. Было легко забыть, что он не живёт со мной, когда мы обсуждали Машины оценки или спорили, нужен ли ей новый телефон. Память тела и быта подсовывала старую схему: вот муж рядом, вот дочь на сцене, вот семейный вечер. Стоило расслабиться, и сердце принимало картинку за правду. Маша вышла в белой юбке и синем свитере. Я подняла телефон, Глеб тоже. В момент, когда дочь увидела нас и улыбнулась, он наклонился ближе.

— Она ищет нас взглядом каждый раз.

— Знаю.

— Ей важно, что мы сидим рядом.

Я напряглась. Глеб почувствовал.

— Это не намёк.

— Хорошо.

— Вера, я не собираюсь использовать Машу, чтобы вернуть тебя.

— Я ничего не сказала.

— Лицо сказало.

— Оно у меня разговорчивое?

— Очень.

Я отпила кофе. После концерта к нам подошла одна из мам, Ольга, женщина с той неприятной уверенностью, которая появляется у людей, решивших, что чужая жизнь открыта для обсуждения.

— Маша чудесная, — сказала она. — Вы такая красивая семья. Я рада, что у вас всё наладилось после той истории.

У меня свело челюсть.

— Ничего не наладилось. Мы разведены.

Ольга покраснела.

— Ой. Простите. Я думала… вы же вместе сидели.

— Мы родители одного ребёнка.

Глеб вмешался спокойно:

— Всё нормально, Ольга. Хорошего вечера.

Она ушла. Я повернулась к нему.

— Зачем спас?

— Не её. Тебя. Ты ещё минута и рассказала бы весь протокол аварии.

— Возможно.

Маша подбежала к нам, и разговор оборвался. В фойе ждала Тамара Павловна. Она обняла внучку, вручила цветы, потом пригласила всех к себе на ужин. Я хотела отказаться, но Маша уже прыгала от радости. У свекрови всё осталось как раньше. Те же шторы, фотография Глеба в институте, чашки с золотой каёмкой, которые она доставала только по праздникам. За столом были ещё брат Глеба с женой и племянники. Я давно не сидела в этой компании. Первые полчаса чувствовала себя бывшей частью семьи, случайно попавшей на старое место. Потом разговоры втянули. Дети шумели, Тамара Павловна ругала сына за худобу, Андрей рассказывал про работу. Я смеялась вместе со всеми и вдруг поняла, что мне хорошо. Это испортило настроение мгновенно. Я ушла на кухню якобы за водой. Тамара Павловна вошла следом.

— Верочка.

По её интонации я поняла: сейчас будет разговор.

— Что?

Она прикрыла дверь.

— Не сердись. Я долго молчала.

— Тогда, может, ещё немного?

— Я вижу, как вы смотрите друг на друга.

Я поставила стакан.

— Нет. Не надо.

— Я не оправдываю Глеба. Ты знаешь. Но он столько живёт как тень… Работает, Маша, дом. Всё. Он любит тебя.

— Любил и когда был с Алиной?

Свекровь закрыла глаза.

— Да. Это ужасно. Но люди ошибаются.

— Ошибка перепутать дату. Он полгода врал.

— Я понимаю.

— Нет. Вы хотите, чтобы я простила, потому что он ваш сын и вам больно смотреть, как ему плохо.

— Я хочу, чтобы вы оба не упустили шанс из-за гордости.

Меня обожгло.

— Из-за гордости?

Голос стал громче. Дверь кухни открылась. На пороге стоял Глеб.

— Мама, хватит.

Тамара Павловна повернулась.

— Я только…

— Я слышал.

Он вошёл, встал между нами не телом, а самим присутствием.

— Вера ничего не обязана. Ни мне, ни тебе, ни Маше. И это не гордость.

Свекровь побледнела.

— Я хочу тебе счастья.

— Тогда перестань делать её ответственной за моё счастье.

Мне стало трудно дышать. Тамара Павловна посмотрела на меня.

— Прости. Я правда не хотела обидеть.

— Я знаю.

Она вышла. Я осталась у раковины, Глеб у двери.

— Не надо было так с ней, — сказала я.

— Надо было раньше.

— Она мать.

— Именно поэтому я сам должен ставить границы.

Я усмехнулась.

— Психолог опять?

— Он скоро потребует процент с наших разговоров.

Я рассмеялась, хотя глаза горели. Глеб подошёл к столу, взял стакан воды.

— Ты думаешь, я живу как тень?

— Мама преувеличивает.

— А ты?

— Я не слежу.

— Врёшь.

— Немного.

Он улыбнулся. Я опёрлась ладонями о стол.

— Почему ты никого не встречаешь?

— Откуда уверенность?

Внутри дёрнулось. Глеб заметил и покачал головой.

— Никого нет.

— Тогда зачем играешь?

— Хотел проверить реакцию.

— Идиот.

— Есть такое.

Он стал серьёзным.

— Я пробовал сходить на ужин с женщиной пару месяцев назад.

В груди ударило.

— С кем?

— Ты её не знаешь. Познакомили друзья.

— И?

— Ничего. Поели. Поговорили. Я отвёз её домой.

Я смотрела на него слишком внимательно.

— Целовались?

— Нет.

— Почему?

Глеб отвёл взгляд.

— Я сидел напротив неё и думал, что будет нечестно. Она пришла знакомиться с мужчиной, а я мысленно сравниваю, как ты держишь вилку.

Смешно и больно. Слишком интимная мелочь.

— Ты мог не рассказывать.

— Ты спросила.

— Да.

— И я больше не хочу выбирать для тебя удобную версию.

Я кивнула. Из комнаты донёсся Машин смех.

— Пойдём, пока нас не поженили без согласия, — сказала я.

— Меня уже пытались.

— Тебе не впервой жить двойной жизнью.

Он поморщился.

— Хорошо приложила.

— Сам попросил честность.

В Новый год мы были отдельно. Это решение далось Маше тяжелее всего. Она хотела, чтобы папа пришёл к нам. Я предложила встретить полночь со мной, а первого января поехать к Глебу. Дочь надулась, потом согласилась. Глеб поддержал, хотя по голосу я слышала, что ему больно. Тридцать первого мы с Машей и мамой нарядили ёлку, приготовили салаты, смотрели старую комедию. За десять минут до полуночи Глеб позвонил дочери. Я вышла на балкон, чтобы не мешать. Телефон потом оказался у меня в руке.

— С Новым годом, — сказал он.

— И тебя.

— Пусть следующий будет легче.

— Требования снизились.

— После прошлого я осторожен с желаниями.

Мы замолчали.

— Ты одна? — спросил он.

— Мама и Маша в комнате.

— Я про другое.

— Да.

— Я тоже.

С улицы уже запускали первые салюты. Красные огни вспыхивали над домами.

— Глеб.

— Да?

— Я не знаю, что с нами будет.

— Я тоже.

— Раньше меня это пугало.

— А сейчас?

Я посмотрела на небо.

— Сейчас нет.

Он долго молчал.

— Это хорошо, Вер.

Я не поправила домашнее имя. В комнате Маша закричала, что осталось десять секунд.

— Мне пора.

— Иди.

— С Новым годом.

— С Новым годом.

Я отключилась и вернулась к дочери. В полночь мы обнялись втроём. Я загадала желание и сама над собой рассмеялась. Впервые за много лет оно не было связано с тем, чтобы сохранить семью. Я пожелала не бояться собственной жизни.