Глава 12

Ноябрь я ненавижу с детства. Серое небо, мокрый снег, короткие дни. Теперь к погоде прибавился отец. Год со дня его смерти выпал на вторник, и я проснулась с тяжестью в груди ещё до будильника. Мама попросила приехать вечером. Мы собирались на кладбище, потом домой, без гостей. Утром Маша принесла мне чай в постель. Часть пролила на блюдце, печенье сломалось пополам.

— Бабушке будет грустно? — спросила она.

— Будет.

— А тебе?

— Тоже.

Она легла рядом, положила голову мне на плечо.

— Дедушка был смешной.

— Очень.

— Он говорил, что папа нормальный мужик.

Я закрыла глаза. Отец действительно любил Глеба. Они вместе ездили на рыбалку, спорили о машинах, строили дачный навес, который перекосило через первую зиму. На похоронах Глеб держал маму под руку. А между этим успевал изменять мне.

— Люди бывают разными в разные моменты, — сказала я.

— Папа тогда уже был плохой?

— Папа сделал плохую вещь. Но человеком он был тем же.

— Ничего не понятно.

— Мне тоже долго было непонятно.

После школы Глеб приехал за Машей, чтобы отвезти нас к маме. Я собиралась вызвать такси, но дочь сказала, что папа предложил. Отказываться ради принципа было глупо. В машине пахло его парфюмом и новой кожей. Он сменил автомобиль после аварии. Старый восстановлению не подлежал. Первые минуты я сидела напряжённо, вспоминая фотографии с места ДТП, потом заставила себя смотреть в окно.

— Мама как? — спросил он.

— Держится.

— Я купил ей цветы.

— Зачем?

— Виктор Сергеевич был мне родным человеком.

Я повернулась.

— Даже тогда?

Глеб сжал руль.

— Даже тогда.

— Удивительная у тебя способность любить и предавать одновременно.

Маша сидела сзади. Я прикусила язык слишком поздно.

— Мам, — тихо сказала она.

— Прости.

Глеб не ответил. До кладбища ехали молча. Мама увидела его с цветами и расплакалась. Обняла. Я отвернулась. Она знала об измене, знала про Алину и всё равно обняла бывшего зятя, потому что в её памяти он был ещё и человеком, который много лет называл её мамой. На кладбище ветер бросал в лицо мокрый снег. Я стояла у могилы отца, читала имя на камне и чувствовала, как горло сжимается. Глеб держался в стороне. Маша положила цветы, мама перекрестилась.

— Пап, я всё испортила, — сказала я мысленно. Потом сама же разозлилась. Не я.

Слёзы потекли по щекам. Глеб подошёл, когда остальные пошли к машине.

— Мне его не хватает, — сказал он.

— Мне тоже.

— Я хотел бы помнить похороны.

— Зачем? Там нечего вспоминать.

— Я был рядом с тобой.

Я посмотрела на него.

— Был. Физически.

Он принял удар.

— Да.

— Ты помнишь, что делал после?

Лицо напряглось.

— Вечером отвёз тебя к маме. Потом уехал домой. Алина написала. Я не ответил до следующего дня.

— Хоть сутки выдержал.

— Вера.

— Что? Я сегодня не добрая.

— И не обязана.

Меня раздражало, что он больше не защищается. Раньше можно было ударить словом и получить ответ, зацепиться за спор. Теперь моя ярость часто падала в пустоту.

— Иногда хочется, чтобы ты заорал, — призналась я.

— Зачем?

— Чтобы я могла злиться без стыда.

Он долго смотрел на меня.

— Кричать на тебя за то, что тебе больно из-за моей измены, я не стану.

— Опять правильный.

— Я не правильный. Я устал быть идиотом.

Это прозвучало по-человечески, и я неожиданно улыбнулась.

— Поздновато.

— Согласен.

Мама позвала нас из машины. Вечером за столом говорили об отце. Мама достала старые фотографии. На половине был Глеб. Вот он жарит мясо на даче. Вот держит Машу на плечах. Вот мы все в Турции. Вот отец приобнял нас обоих. Я смотрела и чувствовала, как меня рвёт надвое. Хотелось вырезать Глеба из снимков. И оставить, потому что он там был. Историю нельзя отредактировать так, чтобы прошлое стало удобным. После ужина мама ушла укладывать Машу. Мы с Глебом остались на кухне. Он собирал посуду.

— Оставь, — сказала я.

— Я помою.

— Ты гость.

— Я много лет мыл здесь тарелки.

— Теперь гость.

Его рука замерла на кране.

— Иногда забываю.

— Я тоже.

Он повернулся ко мне.

— Вера, можно спросить?

— Спрашивай.

— Ты счастлива сейчас?

Я растерялась.

— Иногда.

— Больше, чем со мной последний год до аварии?

Вопрос был неприятно точным. Я села за стол.

— Не знаю. Тогда я была несчастна, но не понимала почему. Думала, дело в смерти папы, работе, усталости. Теперь хотя бы знаю, откуда что болит.

— А до этого года?

— Зачем ты устраиваешь опрос?

— Хочу понять, было ли у нас настоящее счастье или я теперь придумал его из чувства вины.

Я смотрела на него.

— Было.

Он опустил глаза.

— Спасибо.

— Не радуйся. Счастье не оправдание.

— Я знаю.

— Вот опять.

— Что?

— «Я знаю». Ты часто это говоришь.

Глеб вытер руки полотенцем.

— Потому что многое действительно понял. Поздно, криво, через аварию и смерть человека, но понял.

— И что самое главное?

Он ответил без паузы.

— Что любить человека и беречь его — разные действия. Я тебя любил. Но не берёг.

У меня перехватило дыхание. Я отвернулась.

— Ненавижу, когда ты говоришь умные вещи.

— Я могу ругнуться.

— Не поможет.

Он усмехнулся. Мама вернулась на кухню, и разговор закончился. Поздно вечером Глеб отвёз меня домой. Маша осталась у бабушки. У подъезда я не вышла из машины. Мы сидели в темноте.

— Спасибо, что был сегодня, — сказала я.

— Для меня важно было приехать.

— Папа бы тебя всё равно обнял, знаешь?

Глеб стиснул руль.

— Не уверен.

— Он бы сначала врезал. Потом обнял.

Глеб тихо рассмеялся, и у него задрожала нижняя губа. Я впервые увидела, как он плачет по отцу не как виноватый муж, а как человек, который потерял близкого. Рука сама потянулась к нему. Я коснулась плеча. Глеб замер. Я не убрала ладонь. Мы сидели так несколько минут. Потом я вышла. Дома обнаружила, что впервые прикоснулась к нему без злости. Это испугало сильнее ревности. Потому что ненависть была стеной. А стена начала трескаться.