Глава 11

День рождения Алины пришёл в октябре. Я вспомнила о нём ещё ночью, проснувшись в четыре. Двадцать третье. Ей исполнилось бы тридцать пять. Раньше мы обязательно встречались: вино, торт, подарки, иногда шумная компания, иногда только мы вдвоём. Последний её день рождения прошёл у меня дома. Глеб тогда уехал в командировку. Теперь я знала, что командировка была настоящей, но всё равно память об этом вечере покрылась грязным налётом. Утром написала Ирине Михайловне: «Я помню. Если вам что-то нужно, скажите». Она позвонила через пять минут. Голос был тихий.

— Приезжай, если сможешь.

Я не хотела. Очень. Но после работы всё равно поехала. Квартира Алины выглядела так, будто хозяйка вышла вчера. Ирина Михайловна почти ничего не меняла. На полке стояли книги, на кухне чашка с отколотой ручкой, в прихожей висел старый пуховик. Только фотографии Глеба, если они когда-либо были, исчезли. На столе стоял торт. Маленький, на двоих. Ирина Михайловна посмотрела на маленький торт и спросила, не кажется ли мне глупостью покупать его мёртвой дочери. Я сказала, что нет. Мы долго пили чай почти молча, потом она достала старый альбом с нашими университетскими фотографиями. На них две девчонки по девятнадцать лет лежали на траве, сидели на ступенях общежития, торчали у моря почти без денег и понятия не имели, во что превратится взрослая жизнь. Меня накрыло тоской такой чистой, что злость впервые отступила.

Ирина Михайловна сказала, что Алина очень меня любила. Я закрыла альбом и попросила не говорить так: в моей голове любовь не совмещалась с тем, что она сделала. Мать Алины тихо ответила, что иногда люди любят и всё равно причиняют страшную боль. Я долго стояла у окна, потом призналась: я злюсь на погибшую подругу, временами ненавижу, а затем вспоминаю, как она сидела со мной в больнице после родов, и скучаю. Ирина Михайловна расплакалась и призналась в похожем. Она тоже злится на дочь — за Глеба, за меня, за ту поездку, за то, что осталась одна. Ей стыдно за злость матери к мёртвому ребёнку. Мы обе наконец перестали изображать правильное горе.

Потом она принесла последнюю коробку из вещей Алины. Среди старых билетов, украшений и открыток лежал конверт с Машиным именем. Внутри было признание. Алина писала моей дочери, что предала её мать и связалась с её отцом, подчёркивала, что ни Маша, ни я не виноваты. Меня затрясло от ярости: даже мёртвая она оставляла ребёнку груз, который тот не просил. Ирина Михайловна предположила, что дочь боялась будущего разоблачения и потому написала «когда-нибудь, если Вера решит». Я решила. Маша этого письма не увидит. Некоторые подробности не делают ребёнка сильнее, а лишь заставляют нести чужую вину. Я забрала письмо, чтобы уничтожить дома. У двери Ирина Михайловна сказала:

— Глеб приезжал сегодня утром.

Я замерла.

— Сюда?

— Да. Привёз цветы. Сказал, что не ждёт, что я его впущу. Я впустила.

Внутри поднялось раздражение, хотя права на него не было.

— Зачем?

— Хотел попросить прощения.

— Получил?

— Нет.

Она сказала это спокойно.

— Я сказала, что прощение не справка, которую можно получить и пойти жить дальше. Может, когда-нибудь я перестану ненавидеть. Пока нет.

Я кивнула.

— Правильно.

— Он и не спорил.

По дороге домой мне позвонил Глеб.

— Ты была у Ирины Михайловны?

— Была.

— Она сказала?

— Что ты приезжал? Да.

— Ты злишься?

— Я уже устала отслеживать, на что имею право злиться.

Он помолчал.

— Я не хотел лезть в её горе. Оставил цветы и собирался уйти.

— Она впустила.

— Да.

— О чём говорили?

— Об Алине. Об аварии. Я рассказал то, что помню.

— Ей стало легче?

— Не думаю.

Я остановилась на красном светофоре.

— Глеб, она написала письмо Маше.

Он молчал несколько секунд.

— Кто?

— Алина.

— Что там?

— Признание. Что вы с ней сделали. Я его уничтожу.

— Хорошо.

— Даже спорить не будешь?

— Зачем Маше ещё детали?

— Не знаю. В последнее время я жду от тебя спора по привычке.

Он выдохнул.

— Вера, я не хочу воевать с тобой за право считать себя умнее.

Светофор переключился.

— Ладно. Я за рулём.

— Будь осторожна.

Я едва не огрызнулась на эту привычную фразу. Потом передумала. Дома долго смотрела на письмо. Потом порвала его на мелкие кусочки и выбросила. Не из желания защитить Глеба. Из желания защитить Машу. Через неделю дочь спросила, почему мы не поехали на кладбище к тёте Алине в её день рождения.

— Ты хотела?

Маша пожала плечами.

— Не знаю. Я иногда по ней скучаю, а потом вспоминаю, что она сделала тебе, и мне стыдно скучать.

Я обняла её.

— Никогда не стыдись любви, которая была до плохого поступка. Она тоже настоящая.

— Ты её простила?

Я подумала.

— Нет. Но уже могу помнить хорошее и не разваливаться.

— А папу?

Вопрос попал точно.

— Тоже пока нет.

— Но вы нормально разговариваете.

— Можно разговаривать без прощения.

Маша нахмурилась.

— Взрослые очень сложные.

— Ужасно.

Она улыбнулась. В тот вечер Глеб приехал забрать её на выходные. Маша ушла собирать вещи, а я стояла в прихожей рядом с ним.

— Она скучает по Алине, — сказала я.

Глеб опустил глаза.

— Я тоже иногда.

Меня пронзило ревностью к мёртвой женщине. Настолько нелепой, что я разозлилась.

— Ты имеешь право, — сказала я сквозь зубы.

Он поднял взгляд.

— Тебе больно это слышать.

— Да.

— Тогда зачем заставляешь себя быть благородной?

Я усмехнулась.

— А что сказать? Запретить тебе скучать?

— Можешь сказать, что тебе противно.

— Мне противно.

— Вот и всё.

Я посмотрела на него и неожиданно почувствовала облегчение.

— Ты правда по ней скучаешь?

— По некоторым моментам. Потом вспоминаю, что из-за нас ты сидела в больнице с моим телефоном. И становится стыдно.

— Стыд не отменяет скуку.

— Не отменяет.

Мы стояли и говорили о его мёртвой любовнице как два человека, которым надоело подбирать правильные слова.

— Я сегодня впервые скучала по подруге, — сказала я. — Не по той, которая встречалась с тобой. По моей Алине.

Глеб кивнул.

— Наверное, это хорошо.

— Не знаю.

Маша выбежала с сумкой.

— Я готова!

Они ушли. Я закрыла дверь. И впервые за много месяцев не почувствовала себя проигравшей женщиной, когда подумала об Алине. Она была мертва. Я была жива. И моя жизнь больше не обязана была вращаться вокруг того, что она у меня отняла.