Глава 2

Глеб пришёл в себя через одиннадцать часов. К этому времени я успела съездить домой, принять душ, переодеться в чёрные джинсы и серый свитер, обнять Машу, соврать ей, что папа попал в аварию один, и снова вернуться в больницу. Я двигалась как человек, которому выдали инструкцию и отключили чувства. Зубная щётка. Вода. Кофе. Документы. Позвонить в страховую. Забрать зарядку. Поцеловать дочь. Не смотреть на фотографию Алины в телефоне. Не открывать переписку. Не думать. Если я останавливалась хотя бы на минуту, внутри начинало рвать. Маша сидела на кровати в пижаме с жёлтыми звёздами и держала моё лицо обеими ладонями.

— Папа умрёт?

— Нет.

Я ответила слишком уверенно, будто могла приказать смерти держаться от нашей семьи подальше. Дочь всматривалась в меня огромными серыми глазами Глеба, и мне захотелось разбить что-нибудь об стену. Даже ребёнок теперь напоминал о нём. Его линия бровей, ямочка на левой щеке, привычка морщить нос, когда думает.

— Ты плакала?

— Испугалась.

— Я тоже боюсь.

Она прижалась ко мне, и я обняла её так крепко, что Маша пискнула. В этот момент я поняла одну мерзкую вещь: что бы Глеб ни сделал со мной, он оставался её отцом. Я могла вычеркнуть мужа из собственной постели, из квартиры, из будущего. Из Маши его не вырежешь. И вся моя ярость должна будет как-то научиться жить рядом с детской любовью к человеку, который растоптал меня. В больнице меня встретил нейрохирург. Он говорил спокойно, без лишнего оптимизма. Глеб реагировал на обращение, узнавал себя, называл дату рождения. С памятью были странности. Последние события он путал. Врач предупредил, что после травмы такое бывает и выводы делать рано.

— Он спрашивает вас.

Я остановилась у двери палаты. Внутри пахло антисептиком, лекарствами и чем-то металлическим. Глеб лежал бледный, с перевязанной головой, на лице ссадины, под глазом наливался тёмный синяк. Мужчина, с которым я прожила половину взрослой жизни, вдруг выглядел чужим и беспомощным. Мне стало страшно от собственной реакции. Я ожидала ненависти. Вместо неё сердце судорожно дёрнулось от жалости. Он услышал шаги и открыл глаза. Серые. Мутные после наркоза, но знакомые до боли. Глеб посмотрел на меня несколько секунд, а потом улыбнулся. Так тепло, мальчишески, как когда-то в начале нашей жизни, когда мог встретить меня у метро с кофе и считать это событием дня.

— Верка…

Я отшатнулась. Улыбка исчезла.

— Что?

Я не могла говорить. Горло схватило спазмом. Он поднял руку, поморщился от боли и попытался дотянуться до меня.

— Иди сюда. Я, кажется, здорово вас напугал.

«Вас». Меня и Машу. Свою семью. Как мило.

— Какой сейчас месяц? — спросила я.

Он нахмурился.

— Что?

— Месяц назови.

— Январь.

У меня похолодели пальцы. Был конец марта.

— Год?

Он назвал прошлый. Я медленно села на стул, потому что ноги перестали держать.

— Последнее, что ты помнишь?

Глеб прикрыл глаза, пытаясь поймать мысль.

— Мы после Нового года собирались к твоей маме. Маша капризничала из-за контрольной. Ты ещё смеялась, что я больше неё переживаю из-за математики. Потом… — Он замолчал. — Не знаю. Какая-то каша.

Я знала эту поездку. Четырнадцать месяцев назад. Тогда отец был жив. Тогда Алина ещё не писала Глебу ночами. Тогда он всё ещё целовал меня в затылок, проходя по кухне. Я встала.

— Позову врача.

— Вера.

Я взялась за ручку двери.

— Что со мной? Почему ты такая?

Хотелось развернуться и бросить ему телефон на грудь. Хотелось показать фотографии. Прочитать каждую строчку. Кричать, пока швы на его голове не разойдутся. Вместо этого я вышла в коридор и прислонилась спиной к стене. Врач выслушал меня, задал Глебу вопросы, потом отвёл в сторону.

— Похоже на ретроградную амнезию. Какой объём памяти потерян, пока сказать трудно. Она может возвращаться фрагментами. Может восстановиться почти целиком. Может остаться пробел.

— Четырнадцать месяцев?

— По его ответам — ориентировочно. Будем обследовать.

Я рассмеялась одним выдохом.

— Удобно.

Врач посмотрел внимательно.

— Для него это не удобство. Потеря памяти после травмы сама по себе тяжёлое состояние.

— Я понимаю.

Не понимала. Не хотела понимать. Моему мужу судьба подарила роскошь забыть всё, за что я уже его ненавидела. Тамара Павловна приехала через час. Она прошла к сыну, а я осталась внизу у автомата с кофе. Бумажный стакан обжигал ладони. Я не пила. Смотрела, как по лестнице ходят люди, как санитар катит пустую каталку, как женщина в красном пуховике разговаривает с кем-то по видеосвязи и улыбается. Мир продолжал жить с неприличной лёгкостью. Свекровь вернулась бледнее прежнего.

— Он и правда ничего не помнит.

— Я заметила.

— Вера…

— Не надо защищать его.

— Я не защищаю. Я сама не знаю, что сказать. Но сейчас он больной человек.

Меня передёрнуло.

— А вчера был здоровый. И очень занятой.

Тамара Павловна села напротив. Её пальцы дрожали.

— Что ты собираешься делать?

— Заберу Машу к маме на пару дней. Потом вернусь домой. Глеб после выписки поедет к вам.

— Может, не решай сейчас? Ты в шоке.

Я наклонилась к ней. Голос стал тихим, и от этого она выпрямилась.

— Ваш сын снимал квартиру для встреч с моей лучшей подругой. Он ложился с ней в постель, а потом приходил домой. Врал мне в лицо. Вы хотите, чтобы я привезла его обратно в нашу спальню, потому что у него болит голова и он ничего не помнит?

— Нет. Я лишь думаю о Маше.

— Я тоже. Только Глеб, похоже, о ней думал недостаточно.

Свекровь заплакала. Мне стало стыдно. Не за слова. За то, что больно сделала женщине, которая ничего не совершала. Я отвела взгляд и сжала стакан так сильно, что крышка слетела, кофе пролился на пальцы.

— Чтоб тебя, — зашипела.

Тамара Павловна подала салфетки.

— Он спросил, почему ты ушла.

— И что вы сказали?

— Что вам надо поговорить, когда врачи разрешат.

— Спасибо.

— Вера, я на твоей стороне. Что бы ты не решила.

Я кивнула. От этих слов стало ещё хуже. Хотелось, чтобы кто-нибудь объявил Глеба невиновным, доказал ошибку, монтаж, сумасшествие. Чтобы свекровь вырвала телефон и сказала, что всё это не он. Но она не сказала. К вечеру Глеба перевели в обычную палату. Я пришла забрать его вещи и застала его сидящим, опираясь на поднятое изголовье. Он выглядел усталым, но взгляд стал яснее.

— Сядь, — попросил он.

Я осталась у окна.

— У меня дома дочь.

— Няня с ней?

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Он помнил имя няни. Помнил расписание Маши. Помнил, где лежат мои серьги. И не помнил Алину.

— Да.

— Врач сказал, у меня дыра почти на полтора года. Ты можешь рассказать, что было?

Я смотрела на него и думала, сколько жестокости способен выдержать человек после операции. Потом вспомнила фотографию его ладони на бедре Алины.

— Умер мой отец.

Глеб побледнел.

— Виктор Сергеевич?

— В ноябре. Инфаркт.

Он закрыл лицо рукой. Плечи дёрнулись. Мой отец любил его. Называл сыном. Глеб сидел на похоронах рядом со мной, держал меня за руку. Теперь переживал эту смерть заново.

— Я не помню… — хрипло сказал он. — Вера, я не помню похорон.

— Повезло.

Он опустил руку.

— Что ещё?

— Я получила повышение. Маша заняла второе место на олимпиаде. Мы на осенних каникулах ездили в Сочи. Ты обгорел в первый день и потом три дня ныл.

Уголок его рта дёрнулся, но улыбка не родилась.

— Почему ты на меня так смотришь?

Настал момент. Я поняла это по тишине в палате, по собственному пульсу в ушах, по тому, как Глеб перестал двигаться.

— Потому что ты мне изменял.

Он моргнул.

— Что?

— Несколько месяцев. С Алиной.

— С какой Алиной?

Я почувствовала вкус крови. Опять кусала губу.

— С моей лучшей подругой.

Глеб смотрел на меня, и на его лице медленно появлялось выражение ужаса.

— Это бред.

Я достала его телефон.

— Очень хотелось бы.

Он протянул руку. Я не дала.

— Женщина, которая была с тобой в машине, Алина. Она погибла.

Глеб застыл. На мониторе участился писк.

— Нет.

— Да.

— Я… Вера, я не мог.

— Мог. Отлично справлялся.

— Покажи.

В этом слове было столько отчаяния, что меня на секунду качнуло. Потом я разблокировала экран и положила телефон на кровать. Глеб взял его обеими руками. Я не стала смотреть, как человек знакомится с собственной грязью. Вышла в коридор и дошла до окна. Через несколько минут из палаты раздался глухой удар. Медсестра рванула к двери. Я за ней. Телефон лежал на полу. Глеб сидел, согнувшись, ладонями держался за голову. На экране светилась фотография: он целует Алину в висок, она улыбается, прижимаясь щекой к нему.

— Уберите это, — сказал он сквозь зубы. — Уберите, быстро!

Медсестра посмотрела на меня. Я подняла телефон. Глеб схватил меня за запястье.

— Верка, я клянусь, я её не помню.

Я выдернула руку.

— А я помню.

Он замер.

— Я помню, как она сидела у меня на кухне. Как ты говорил, что задержишься. Как я ждала вас обоих и считала родными. Так что не переживай, Глеб. Памяти у нас хватит.

Я вышла. За дверью он позвал меня по имени. Один раз. Второй. Я шла по коридору и впервые за пятнадцать лет не обернулась.