Глава 3

На похороны Алины я пришла в чёрном пальто, которое она сама помогла мне выбрать два года назад. Это было настолько нелепо, что я полчаса стояла перед шкафом и не могла решить, снять его или оставить. Перед глазами всплывала Алина в примерочной: короткая рыжая стрижка, яркая помада, тонкие пальцы на воротнике моего пальто. «Бери, Верка. Ты в чёрном выглядишь опасной». Тогда мы смеялись. Теперь я застегнула те же пуговицы и подумала, что опасной не выгляжу. Выгляжу женщиной, которую переехала собственная жизнь. Машу я оставила у мамы. Дочери сказала, что крестная погибла в той же аварии, что и папа. Она заплакала, потом спросила, почему Алина была с ним. Я ответила, что они ехали по делам. Ложь вышла легко. Вот что самое мерзкое: прожив рядом с лжецом, ты тоже учишься врать без стеснения.

На кладбище было холодно. Мартовский ветер забирался под ворот, мокрый снег лип к волосам. Людей пришло много. Коллеги Алины, родственники, соседи, наши общие знакомые. Некоторые уже знали. Я видела это по взглядам, которые задерживались на мне на секунду дольше. Чужое несчастье всегда собирает любопытство быстрее цветов. Мама Алины, Ирина Михайловна, увидела меня у ограды и пошла ко мне. Я приготовилась к чему угодно: к пощёчине, к обвинениям, к тому, что она потребует уйти. Она обняла меня.

— Верочка…

Я застыла в её руках. От неё пахло валерьянкой и духами, которые Алина дарила ей на Новый год. Я знала эти духи. Я вообще слишком много знала про их семью.

— Простите, — выдавила я.

За что? За то, что её дочь погибла рядом с моим мужем? За то, что я её ненавижу? За то, что часть меня рада, что мне не придётся увидеть Алину живой и услышать объяснения? Ирина Михайловна отстранилась. Лицо осунулось за несколько дней, губы дрожали.

— Я всё знаю.

У меня похолодел живот.

— Что именно?

— Про них.

Я смотрела на неё, не моргая.

— Давно?

Она отвела глаза. И вот тут горе отступило. На его место пришла ярость, чистая, холодная, такая сильная, что я перестала чувствовать ветер.

— Вы знали?

— Алина рассказала мне месяц назад. Я просила её закончить. Сказала, что это ужасно, что ты… что вы столько лет дружили. Она плакала. Говорила, что любит его.

Мне показалось, земля под ногами стала мягкой.

— Месяц.

— Верочка…

— Вы месяц смотрели мне в глаза и молчали?

— Мы виделись один раз.

— На вашем юбилее. Вы посадили меня рядом с Алиной. Глеб сидел напротив.

Она закрыла рот ладонью. Я помнила тот вечер. Ирина Михайловна отмечала шестидесятилетие. Алина настояла, чтобы мы пришли всей семьёй. Глеб подарил ей огромный букет от нас обоих. Я фотографировала мать и дочь. Потом мы пили шампанское, и Алина несколько раз исчезала на кухне. Теперь я знала, кто выходил туда следом.

— Я не знала, как сказать, — прошептала Ирина Михайловна.

— Никак. Уже не надо.

Я отошла. Похороны прошли как в мутной воде. Люди говорили правильные слова. Священник читал молитвы. Ирина Михайловна рыдала над гробом. Я стояла в стороне и смотрела на лицо Алины. Она была очень красивая даже мёртвая. Косметика скрывала синяки, волосы уложили так, как она любила. Я вспоминала, как она смеялась, как ругалась на мужчин, как забирала Машу к себе на выходные. И одновременно видела её босые ноги на фотографии из квартиры, которую снимал мой муж. Хотелось плакать. Хотелось плюнуть в могилу. От обеих мыслей меня тошнило. После кладбища я не поехала на поминки. Села в машину и долго не заводила двигатель. На стекле таял снег. Телефон завибрировал. Глеб. Я сбросила. Он позвонил ещё раз. Я снова сбросила. Пришло сообщение: «Мне надо с тобой поговорить. Я кое-что вспомнил». Сердце ударило так, что стало больно.

Я прочитала сообщение трижды. Потом написала: «Что?» Ответ пришёл через минуту. «Не по телефону». Я ударила ладонью по рулю.

— Конечно. Театр тебе нужен!

До больницы ехала сорок минут. Я злилась на себя всю дорогу. Могла не ехать. Могла отправить его лесом. Но от одной мысли, что в его голове появился кусок той жизни, которую он у меня украл, меня трясло. Глеб уже ходил по палате. Медленно, держась за спинку стула. На нём была больничная футболка, спортивные штаны, волосы коротко состригли вокруг шва. Он похудел за несколько дней, скулы заострились.

— Ты была на похоронах? — спросил он.

Я молча сняла пальто.

— Как её мать?

— Ты правда решил поговорить со мной о матери своей любовницы?

Он вздрогнул.

— Извини.

— Что вспомнил?

Глеб сел на кровать. Несколько секунд смотрел в пол.

— Руку.

— Чью?

— Алины.

Я перестала дышать.

— Где?

— Не знаю. В машине, наверное. Или в квартире. На ней кольцо с зелёным камнем. Я держу её за запястье. Она говорит, чтобы я отпустил.

У Алины было кольцо с изумрудом. Я подарила ей его на тридцатилетие. Я села на стул.

— Ещё?

— Запах. Её духи. И кухня какая-то. Серые шкафы. Я стою у окна, она орёт.

Серая кухня была в квартире на фотографии.

— Что она говорит?

Глеб провёл ладонью по лицу.

— Не помню. Только ощущение, что мне надо уйти.

Меня скрутило от злости.

— Домой? Ко мне?

— Возможно.

— Как благородно.

— Вера, я не пытаюсь себя оправдать.

— Ты пока даже не знаешь, что оправдывать.

Он поднял глаза.

— Я прочитал переписку до конца.

Я засмеялась без радости.

— Поздравляю. Как впечатления?

— Мерзко.

— Мне тоже.

— Я не узнаю себя в этих сообщениях.

— А я узнаю. Там твои любимые словечки. Твои шутки. Ты даже ей писал «не дури», когда она начинала давить. Мне то же самое говорил.

Глеб сжал кулаки.

— Я понимаю, что это был я.

— Нет. Пока ты понимаешь головой. А я это прожила. Я сидела дома и ждала тебя, когда ты был с ней. Я рассказывала ей, что мы отдалились. Она утешала меня, а потом ехала к тебе. Ты мог хотя бы выбрать кого-то чужого, Глеб. Какую-нибудь женщину, которую я никогда не видела. Но вам двоим понадобилось залезть ко мне под кожу.

— Я не знаю, почему это сделал.

— А мне плевать почему.

Я соврала. Мне было не плевать. Я умирала от желания знать. Что было во мне не так? Когда он впервые посмотрел на Алину как на женщину? Сравнивал ли нас? Возвращался ли домой после неё и чувствовал отвращение ко мне? Или, наоборот, спокойно ложился рядом? Глеб смотрел на мои руки. Я тоже. Пальцы дрожали.

— Вера, я бы хотел вернуть память.

— А я бы хотела потерять свою.

Он закрыл глаза.

— Я должен был погибнуть вместо неё?

Вопрос ударил неожиданно.

— Не смей перекладывать это на меня.

— Я не перекладываю. Я спрашиваю, потому что вижу, как ты на меня смотришь.

Я встала.

— Иногда думаю, что мне было бы легче, если бы ты погиб.

Глеб побледнел, но не отвёл взгляда. Я ненавидела себя за эти слова уже в тот момент, когда произносила их. И всё равно продолжила.

— Тогда я бы похоронила мужа, которого любила пятнадцать лет. Плакала бы, вспоминала хорошее. А теперь мне придётся хоронить его живым и знать, что хорошее тоже было испачкано.

Он медленно кивнул.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно.

Я схватила пальто.

— Вера.

— Что?

— Я вспомнил ещё кое-что.

Я застыла.

— Ты стоишь у двери той квартиры.

В груди провалилось.

— Что?

— Не внутри. На лестнице. У тебя в руках пакет с едой. Ты звонишь Алине. Я вижу тебя через глазок.

Мир сузился до его лица. Я помнила тот день. В декабре Алина заболела. Я привезла ей суп и лекарства. Долго звонила в дверь, но она не открыла. Потом написала, что спала под таблетками. Я стояла в нескольких сантиметрах от мужа. От них обоих. Глеб смотрел на меня с таким ужасом, будто сам только что увидел ту дверь.

— Я был там, — прошептал он.

У меня зазвенело в ушах.

— Да.

— И не открыл.

Я улыбнулась. Наверное, страшно.

— Вот теперь ты начинаешь знакомиться с собой.