Глава 5

Мы вышли из квартиры молча. Глеб забрал ноутбук, я сунула открытку в сумку, хотя сама не понимала зачем. Наверное, хотела иметь вещественное доказательство того, что не сошла с ума. Что квартира существовала. Что на её кухне стояли две чашки, в ванной лежала его бритва, а на картонке почерком моей мёртвой подруги было написано «для нашего дома». Такие вещи невозможно объяснить усталостью в браке, кризисом среднего возраста или глупой ошибкой. Ошибка длится минуту. Иногда вечер. У них был ключ, кофемашина и плед. У подъезда Глеб остановился. Ветер ударил ему в лицо, он поморщился и приложил пальцы к виску. После больницы он ещё быстро уставал, иногда терял равновесие, но я больше не могла видеть в этом повод смягчиться. Жалость сидела во мне рядом с ненавистью, и от их соседства хотелось выть.

— Я отвезу ноутбук специалисту, — сказал он. — Пусть скопирует всё на отдельный диск.

— Не надо мне присылать всё подряд.

— Тогда скажи, что тебе нужно.

Я посмотрела на него.

— Мне нужно проснуться четырнадцать месяцев назад.

Глеб опустил глаза.

— Этого я не могу.

— Вот и я о том.

Я пошла к машине. Он окликнул меня.

— Вера.

Я обернулась.

— Маша завтра приедет?

— Да.

— Я ей ничего не скажу без тебя.

— Хорошо.

Он кивнул, будто мы обсуждали расписание секции. Меня перекосило от этой нормальности. Хотелось, чтобы мир вокруг нас тоже выглядел разрушенным. Чтобы асфальт треснул, окна повылетали, люди перестали смеяться. Вместо этого парень в соседнем дворе вытряхивал коврик из машины, женщина выгуливала шпица, курьер ругался с навигатором. Никому не было дела до того, что я стояла напротив собственного мужа и уже не знала, кто он. Дома я спрятала свадебную фотографию в коробку. Стекло собрала пылесосом, пол вымыла дважды. Порез на ступне ныл под пластырем. Каждый раз, когда наступала на пятку, вспоминала разбитую рамку и думала, что боль хотя бы честная. Она не целует тебя утром, а вечером не ложится в чужую кровать.

Маша вернулась из школы возбуждённая. С порога рассказала про контрольную, про Настю, которая подсмотрела ответ, про учительницу, уронившую указку. Я слушала и делала вид, что моя голова здесь, на нашей кухне, а не в серой квартире на Берёзовой. Дочь открыла холодильник, достала йогурт и спросила:

— Завтра к папе в двенадцать?

— В двенадцать.

— Можно я останусь до вечера?

— Можно.

Она обернулась.

— А ты не поедешь?

— Мне надо поработать.

— В субботу?

— Бывает.

Маша нахмурилась. В ней просыпалось подозрение, и я ненавидела Глеба ещё сильнее за то, что вынуждена врать собственному ребёнку. На следующий день я привезла её к Тамаре Павловне. Глеб открыл дверь сам. На нём были тёмные спортивные брюки и тонкий свитер, лицо ещё хранило следы аварии. Маша бросилась к нему, и он присел, несмотря на боль, поймал дочь в объятия. Я отвернулась к лестничной клетке.

— Папа, у тебя ужасный шрам! — услышала я.

— Спасибо, дочь. Поддержала.

— Я не говорю, что ты страшный. Ты красивый, только битый.

Он рассмеялся. Этот смех ударил под рёбра. Домашний. Наш. Так смеялся мужчина, который по воскресеньям жарил блины, ругался на пылесос и подбрасывал Машу к потолку, когда она была маленькой. Как совместить его с человеком из видео? Я не могла. Они оба жили в одном теле, и один из них всё ещё заставлял меня любить.

— Мам, заходи, — Маша потянула меня за рукав.

— Нет, солнышко. Я потом заберу тебя.

— Ты даже чай не будешь?

— Сегодня нет.

Глеб поднялся. Наши взгляды встретились.

— Я привезу её сам, — сказал он.

— Врач разрешил тебе водить?

— Нет. Мама отвезёт.

— Тогда хорошо.

Я ушла, пока дочь не придумала ещё один вопрос. Работы у меня действительно было много. После смерти отца и семейного ада я почти выпала из агентства. Моя напарница Катя закрывала встречи, успокаивала клиентов и присылала мне только то, что требовало моего решения. Мы занимались мероприятиями: свадьбами, юбилеями, корпоративами, презентациями. Ирония происходящего была такой грубой, что утром мне пришлось обсуждать чужую золотую свадьбу. Пятьдесят лет вместе. Жена хотела белые розы, муж тайно готовил ей видеоподарок. Я слушала его и думала, сколько любовниц успевает поместиться в полвека.

— Ты опять улетела, — Катя щёлкнула пальцами у меня перед лицом. — Домой езжай.

— Не хочу домой.

Она закрыла ноутбук. Катя знала всё. Я рассказала ей в первую ночь, потому что нужно было объяснить, почему исчезну с работы. Она выслушала без советов. За это я была благодарна сильнее, чем за любые слова поддержки.

— Тогда поехали есть, — предложила она. — Ты сегодня что-нибудь кроме кофе видела?

— Йогурт Маши.

— Это не считается.

Мы сидели в небольшом грузинском кафе почти два часа. Катя ела хинкали, я ковыряла вилкой салат. В какой-то момент она сказала:

— Можно я задам мерзкий вопрос?

— Давай.

— Ты его ещё любишь?

Я подняла глаза.

— Очень.

Сказать это оказалось больнее, чем признаться в ненависти.

— Поэтому так и рвёт, — тихо сказала Катя.

— Я вчера была в их квартире.

Она застыла с бокалом воды в руке. Я рассказала про серую кухню, плащ Алины, открытку, ноутбук, видео. Чем больше говорила, тем спокойнее становился голос. Будто пересказывала чужой сериал.

— Он хотел вернуться домой, — закончила я. — Понимаешь? Не уйти. Вернуться. К нам.

Катя медленно выдохнула.

— Какой же он мудак.

— Да.

— Даже не знаю, что хуже.

— Я знаю. Хуже то, что для него семья была сейфом. Он мог выйти, погулять, сделать что хотел, потом открыть дверцу своим ключом, а там всё на месте. Жена. Дочь. Ужин. Его тапки.

Я засмеялась и вдруг заплакала. Слёзы потекли без предупреждения, падали в тарелку. Катя молча подала салфетки.

— Я всё думаю, когда стала мебелью, — сказала я. — В какой момент он решил, что я никуда не денусь?

Телефон завибрировал. Сообщение от Глеба. «Есть фрагмент памяти. Не знаю, говорить ли тебе сейчас». Я показала Кате экран.

— Не отвечай сегодня.

Я уже печатала: «Говори». Глеб позвонил.

— Я не хотел сообщением, — голос был хриплым. — Маша у мамы в комнате, мультик смотрит.

— Что вспомнил?

Он тяжело вдохнул.

— Первый поцелуй.

Я закрыла глаза. Катя перестала есть.

— Где?

— У нас дома.

Я резко открыла глаза.

— Что?

— В нашей квартире. После твоего дня рождения.

Мой прошлый день рождения был в сентябре. Отец тогда ещё был жив. Мы устроили ужин дома. Пришли друзья. Алина осталась помогать убрать. Я легла раньше, потому что утром надо было в офис.

— Продолжай.

— Ты спала. Мы на кухне пили вино. Она сказала, что ей одиноко. Я… — Он замолчал.

— Что ты?

— Поцеловал её.

В груди стало пусто.

— Ты.

— Да.

— Не она.

— Я.

Катя опустила глаза. Я смотрела на стол, на тарелку, на белую салфетку в руке. Много дней у меня жила тайная, позорная надежда: Алина полезла первой. Не потому что это делало Глеба невиновным. Мне хотелось хоть одного куска предательства, который принадлежал не ему. Он забрал и это.

— И что было дальше? — спросила я.

— Она меня оттолкнула. Сказала, что я пьян и ты за стеной. Я ушёл к тебе.

— Лёг рядом?

— Да.

— Обнял?

Тишина.

— Не помню.

— Я помню. Утром ты проснулся раньше, принёс кофе в постель и сказал, что я у тебя самая красивая тридцатичетырёхлетняя женщина на свете.

Глеб выдохнул моё имя.

— Не надо.

— Что не надо? Рассказывать тебе твою жизнь? Ты же хотел знать.

— Вера, хватит.

— Нет, Глеб. Не хватит. Ты поцеловал мою подругу на моей кухне, пока я спала после собственного дня рождения. Потом пришёл ко мне в постель. А теперь тебе тяжело это слышать?

— Мне тяжело понимать, что я это сделал.

— А мне тяжело понимать, что я тебя до сих пор люблю.

Я отключила звонок. Катя молчала. Я вытерла лицо и вдруг почувствовала удивительное спокойствие.

— Завтра найду адвоката.

— Уверена?

Я посмотрела в окно. За стеклом шёл мелкий снег.

— Если останусь сейчас, я всю жизнь буду ждать следующую Алину. Даже если её никогда не будет.

Наутро я позвонила знакомому юристу. Через три дня Глеб получил копию заявления о разводе. Он приехал к офису вечером. Стоял у моей машины, сунув руки в карманы пальто. Увидев его, я испытала ту самую старую реакцию: сердце ускорилось. Ненавижу тело за верность привычкам.

— Надо поговорить, — сказал он.

— Говори.

— Ты уверена в разводе?

— Да.

— Хорошо.

Я ожидала просьб, давления, обещаний. Его короткое «хорошо» ударило сильнее.

— И всё?

Глеб криво усмехнулся.

— А что ты хочешь услышать? Чтобы я встал на колени? Я встану, если тебе станет легче. Только развод ты всё равно подашь.

— Не смей делать вид, что понимаешь меня.

— Я и не понимаю. Пытаюсь.

Он достал из кармана конверт.

— Это тебе.

— Что там?

— Выписки по счёту. Я нашёл платежи за квартиру, рестораны, подарки. Всё, что тратил на Алину из наших денег. Я вернул эту сумму на общий счёт из своих накоплений.

Я смотрела на конверт и чувствовала, как снова поднимается тошнота.

— Ты посчитал моё унижение по чекам?

— Нет. Я убрал хотя бы одну вещь, за которую должен отвечать.

— Какая хозяйственность.

— Можешь ненавидеть меня, Вера. Я заслужил. Но я не стану делать вид, что ничего не могу исправить только потому, что главное уже сломал.

Он говорил жёстче, чем в больнице. В голос возвращался знакомый Глеб. И это было опасно. С виноватым, слабым человеком проще расставаться. С мужчиной, которого любила, куда тяжелее. Я взяла конверт.

— Маша у тебя в субботу.

— Я помню.

— В семь верни.

— Верну.

Он отошёл, потом остановился.

— Я вспомнил ещё одну фразу.

Меня обдало холодом.

— Чью?

— Свою.

Я ждала. Глеб смотрел мимо меня, на мокрый асфальт.

— Алина спросила, что будет, если ты узнаешь.

— И?

Он поднял глаза.

— Я сказал: «Вера никуда не денется».

Мне показалось, кто-то медленно провёл лезвием от горла до живота. Глеб продолжал стоять передо мной, и я видела, как ему самому мерзко от этих слов.

— Вот теперь, — прошептала я, — всё правильно.

— Что?

— Теперь я знаю, кем была для тебя.

— Вера…

— Сейфом, Глеб. Домом, который можно закрыть и уйти развлекаться. Ты был уверен, что вернёшься и я буду на месте.

— Я ошибся.

Я открыла дверь машины.

— Да. Наконец-то.

И уехала, оставив его под мартовским снегом.