Глава 16
Три дня.
Семьдесят два часа.
Четыре тысячи триста двадцать один... Два... Три...
Каждую из этих минут я отсчитываю в такт мерному писку аппаратов, вплетающемуся в навязчивый гул вентиляции отделения.
Реанимация.
Это не место. Это состояние полной, тотальной зависимости. От капельниц, от датчиков, от бесконечной вереницы фигур в белых халатах. И от собственного беспомощного тела, которое мне не подчиняется.
То, что я всю жизнь ненавидел больше всего на свете – жалкая, унизительная слабость – теперь стало моей единственной реальностью.
Черт бы побрал её такую...
Я всю жизнь стремился все контролировать, строил бизнес, решал проблемы, был опорой для семьи... Лежу теперь, обмотанный проводами, с побритой грудью и перевязанным запястьем, через который вводили стент, голый в казенной хлопковой рубашке и не могу даже самостоятельно дойти до туалета. Вынужден справлять нужду чуть ли не под собой, как гребаный инвалид.
- Ну чего, голубчик, полегчало? – шелестит санитарка, убирая утку. – Ничего. родненький, потерпи. Скоро переведут тебя в палату, будешь нормальную еду кушать.
Закрываю глаза, чтобы отгородиться от её монотонного голоса. Она, конечно, милейшая женщина, но её реплики делают только хуже.
Но есть кое-что мучительнее физической немощности.
Это мысли о Наташе.
Грызут изнутри, не дают уснуть, не дают отвлечься.
«Тихо, родной. Ни о чем не думай. Молчи, береги силы. Я здесь. Я с тобой. Просто держись».
Было ли это на самом деле? Или показалось? Игры уязвленного подсознания?
Тогда, в агонии, мне показалось, что у меня появился шанс. Моя Наташа была рядом, держала за руку, смотрела с любовью. И не будь я так слаб в тот момент, не будь на грани жизни и смерти, упал бы ей в ноги, чтобы вымолить у неё прощение.
Но как, если я сам себя даже не могу простить?
Да, я пытался оправдаться перед собой, найти причины, смягчающие обстоятельства. Стресс, усталость, чёрт возьми, эта вечная жалость и страх в её глазах после больницы... Она тряслась надо мной, как над хрустальной вазой, даже во время секса прислушивалась к моему дыханию, без конца напоминала про таблетки, про давление, про гребаное переутомление. Дома, на работе, в машине – везде меня преследовал голос жены:
«Не забудь статины, Олег!»
«Давай померим давление, Олег!»
«Почему ты так тяжело дышишь, Олег?»
Почему, бл*ть, ты руку к груди поднес, Олег?!
А теперь к нему добавилось и змеиное шипение Марины:
«Я знаю, ты меня хочешь!»
Марина продолжала смотреть на меня так, будто я всё ещё мужчина, а не больной, над которым все дрожат.
- Ох-х-х, – протяжно выдыхаю, пытаясь избавиться от тяжести в груди, которая все еще дает о себе знать. Обещали, что пройдет, если буду себя хорошо вести и впредь не пропускать таблетки.
Дурак...
Ну что, Олег, опроверг жалость? Доказал свою силу? Не пил бесполезные таблетки, не спал, доводил себя.
Ну и валяйся теперь тут тряпкой, мучайся от осознания, что там, за стенами больницы, жизнь не стоит на паузе.
И пусть тебя теперь эта неизвестность убивает.
- Что, болит что-то? – тут же реагирует санитарка, которая все еще возится в палате. – Врача позвать?
- Нет, – отвечаю. – Не надо врача. Телефон мне можете дать?
- А где твой телефон?
- Нет с собой, – смотрю на неё с мольбой в глазах. – Можно ваш? Мне позвонить срочно надо.
- Срочно, срочно, – начинает снова бубнить она. – Все вы тут такие, бизнесмены, доводите себя до инфаркта, а как в себя придете, опять двадцать пять.
- Нет, мне жене надо позвонить. Она волнуется.
Это единственное оправдание, которое приходит в голову. Оно же – единственная надежда, за которую я могу ухватиться.
Санитарка смотрит на меня, наклонив голову, и, бурча что-то под нос, все же достает из кармана простой кнопочный телефон.
- Номер помнишь?
Киваю.
- Только быстро, – протягивает мне, – а то нас тут за такое...
- Спасибо, – перебиваю ее, хватая аппарат. – Огромное спасибо.
Она выходит, а я набираю номер жены. Пытаюсь дышать ровно, чтобы усмирить сердце – оно в ожидании ответа тарахтит, как взбесившийся мотор.
- Орлова, слушаю, – звучит в трубке голос жены. Судя по тому, как она представилась, приняла вызов за деловой звонок.
- Наташ, это я.
- Олег. – говорит низким, грудным голосом.
И от того, как она произносит мое имя – сухо, мёртво, – меня прошибает мороз.
Может, занята?
Может, я её просто отвлек от чего-то важного?
- Меня сегодня в палату переводят, – стараюсь придать голосу легкости. Как если бы между нами ничего не произошло. Но мысль, что ничего важнее моего звонка еще недавно для неё бы не существовало, ранит.
- Вот как, – отвечает жена.
И мне кажется, я знаю, как она в этот момент поджимает губы. Как подносит пальцы к переносице. Я замираю, ожидая от неё хоть какого-то намека, что еще есть шанс. Что она сейчас отложит в сторону документы, которые наверняка лежат перед ней, и, вернув голосу хоть немного участия, спросит, что мне привезти?
Но молчание в трубке затягивается. Поэтому загоняю вглубь гордость и самолюбие и сам продолжаю:
- Говорят, еще дней десять потом подержат и выпишут.
- И почему ты решил, что мне это должно быть интересно? – ухмыляется жена. – Расскажи об этом своей матери. – Делает паузу. А потом бросает презрительно: – И матери своего наследника.
И отбивает звонок.
В палату возвращается санитарка:
- Ну что, поговорил с супругой? Успокоил?
Не отвечаю, просто молча, не глядя, возвращаю ей телефон. Она что-то еще говорит, но я уже не слышу. Звуки превращаются в один сплошной гул.
Знает.
- Сука, – цежу, сильнее вжав голову в подушку.
Хочу сорвать с себя чертово одеяло, швырнуть на пол, но вместо этого вою от бессилия.
После обеда меня действительно переводят в палату. Показатели стабильные, прогнозы положительные...
Последующие два дня в палате проходят в каком-то полубредовом состоянии. Автоматически ем безвкусную больничную пищу, пью таблетки, отвечаю на вопросы врачей. Внутри же – выжженное поле. Мысли путаются, не находя выхода из тупика. Я мечусь между надеждой и отчаянием.
Вспоминаю её руку в машине скорой помощи, её шепот: «Я здесь. Я с тобой». А потом – её голос по телефону.
Я пытаюсь строить планы, как буду вымаливать прощение, как буду доказывать, что всё можно исправить. Но упираюсь в непробиваемую стену её холодного «почему ты решил, что мне это должно быть интересно?»
На третий день утром приходит заведующий отделением. Он просматривает мою историю болезни, кивает.
- Показатели более-менее. Еще неделю подержим вас тут и отпустим.
Киваю. Он машинально кивает в ответ.
- Потом – строгий амбулаторный контроль. И никаких стрессов, Орлов, вы меня поняли?
- Понял.
Всё я отлично понял.
Понял, что не выдержу здесь ещё неделю.
Он переходит к следующему пациенту. Не вслушиваюсь в их диалог, думаю. И когда он разворачивается к выходу, окликаю его.
- Я хочу выписаться.
- Мало ли чего вы хотите. – морщится, смотрит на меня искоса. – Я вас не выписываю.
- Но и держать меня здесь против моей воли вы тоже не имеете права, – парирую, придавая голосу максимальный уровень твердости, на который сейчас способен. – Дайте бланк, я напишу отказ.
- Орлов, со здоровьем не шутят.
- Я и не шучу.
Заведующий вглядывается в меня, понимает, что смысла спорить нет – я свои права знаю.
- Ваше право, Орлов. – ведет ладонью, сдаваясь. – Но предупреждаю, все последствия – на вашей совести.
Плевать мне сейчас на последствия.
Прошу у соседа по палате телефон, звоню отцу, сообщаю о своем решении и прошу приехать за мной. Подписываю отказ, одеваюсь в то же, в чем меня сюда привезли. Складываю вчетверо выписку с рекомендациями и убираю в карман брюк.
Дорога до дома проходит в гнетущей тишине. Папа не читает нотаций, не выговаривает мне за безответственное отношение к своему здоровью, к жизни, к семье... Он просто молчит – особый вид изощренной пытки по-Орловски.
Паркуется перед воротами нашего элитного жилого комплекса в самом центре Северной столицы с великолепными видами, смотровой на крыше, облагороженным двором и круглосуточной охраной.
- Спасибо, пап, – благодарю его перед тем, как выйти из машины.
Он бросает на меня короткий, полный разочарования взгляд.
О том, что я без ключей, вспоминаю уже после того, как он уехал.
И без телефона.
Набираю номер квартиры. Пока жду, машинально смотрю то вправо, то влево. Взгляд цепляет припаркованный метрах в пяти внедорожник, очень похожий на мой. Номера не видно. Отмахиваюсь – неважно. Мой я оставил в охраняемой парковке в вечер инфаркта...
Спустя гудков десять прихожу к выводу, что дома никого нет. Тогда жму на кнопку «Охрана».
- К кому? – раздается из динамика напористый, узнаваемый бас одного из охранников.
- Пётр, это Олег Алексеевич из двести восьмой. Ключи забыл, откройте.
Щелчок – ворота поддаются. Иду медленно по ухоженному двору, машинально поворачивая к нужной парадной.
- Чёрт, – рычу, понимая, что внутрь-то я не попаду. Разворачиваюсь, иду к пункту охраны.
Костяшками пальцев стучу в окошечко, выходящее во внутренний двор. Оно открывается, в проёме появляется белобрысая, коротко стриженная голова Петра.
- Олег Алексеевич, с выздоровлением, – просовывает руку.
Пожимаю.
- Спасибо. Петь, запасные дай, домой не попасть.
Мы всегда оставляем на охране дополнительный комплект ключей на случай, если кто-то из нас потеряет свои. Он открывает выдвижной ящик, достает ключи, передает мне. Хмурюсь – это от моей машины.
- От квартиры, Петь.
- Не могу, Олег Алексеевич.
- Как это – не могу?
- У меня их нет.
Не верю своим ушам.
- Он всегда лежит у вас в сейфе. На всякий случай.
Он замявшись, поправляет воротник рубашки.
- Наталья Сергеевна мне его еще не давала.
В голове что-то щелкает.
- Еще не давала?
Он тяжело вздыхает, понимая, что придется говорить прямо. Его лицо выражает крайний дискомфорт:
- Она на днях сменила замки. И мне дан строгий инструктаж вас не впускать.
Словно кто-то с размаху бьет меня в грудь. Воздух перехватывает. Я инстинктивно хватаюсь за косяк, чтобы не упасть.
- Что за херня, Пётр? Это же моя квартира! Я сколько лет тут живу, бл*ть?!
Охранник отводит глаза, его шея покрывается красными пятнами.
- По документам собственница – Наталья Сергеевна. Она предоставила все бумаги. И сказала, что если я вас впущу, у меня будут серьезные проблемы. А мне, сами понимаете, работа нужна. С жильцами конфликтовать не в моих интересах.
- Я тоже жилец!
Хотя прямо сейчас, наверное, больше похожу на ожившего мертвеца.
- Пожалуйста, не усложняйте, Олег Алексеевич. Уходите. Поговорите с супругой, решите вопрос как-то иначе. А мне нельзя.
Удушающий ком смеха подкатывает к горлу. Лицо искажается с горькой ухмылке.
Дышу.
Усилием воли убираю руки в карманы брюк, сминаю в пальцах выписку с рекомендацией избегать стрессов.
- Понял. А дочери мои не дома?
Молчит.
Снова набираю в легкие воздух, медленно выдыхаю через рот.
- Пётр, это тебе тоже запретили говорить? – качает отрицательно головой. – Ты меня сколько лет знаешь?
- Не дома, вышли около часа назад. – бубнит недовольно. На лице недвусмысленно читается нежелание вникать в чужие проблемы. – Куда – не сказали, естественно.
- Спасибо.
Поворачиваюсь и иду к одной из лавок вокруг клумб. Выбираю ту, что в тени, сажусь и устало закрываю глаза. Денег с собой нет, документов нет. Телефона чертового тоже нет, чтобы хотя бы вызвать машину и поехать к родителям – сам за руль пока не рискую садиться.
Мне ничего не остается, как ждать. Если Наташа сменила замки, то меня впустят дочери. Так или иначе, но я должен попасть домой.