Эпилог 1. Олег

Некоторое время спустя.

- Олежек, ты не знаешь, где папа? – голос матери в трубке звучит потерянно, почти по-детски беспомощно. Не тот властный, визгливый тон, к которому я привык за сорок три года. А сдавленный, надтреснутый шёпот.

Я сижу в машине у дома Наташи, куда привёз Веронику после шоппинга. Дочь выбирала наряд на очередное школьное мероприятие.

Припарковался у ворот и смотрю на освещённые окна моей прежней квартиры, представляя, как прямо сейчас моя жена напевает себе что-то под нос, перемешивая свой фирменный сливочный соус к пасте.

Бывшая жена, конечно. Но только на бумаге. Потому что в моем сердце она всё так же единственная.

- Олежек, ну ты-то хоть меня слышишь? Господи, какая же я одинокая, всем на меня плевать!

- Нет, мам, я не знаю, где папа. Ты ему пробовала звонить?

- Пробовала, конечно. Он не отвечает. Я... Сыночек, я не знаю, что делать. Может, с ним что случилось? Может, ему плохо? Может, он меня опять бросииил...

О, Господи!

- Мам, – не даю договорить то, что и так слышу последние недели постоянно. – Он может быть просто занят в больнице.

После двухмесячной ежедневной осады дачи мама всё же смогла убедить отца вернуться домой. Ну, как убедить... Папа сообщил мне о своем решении с краткой формулировкой: «Коней на переправе не меняют, сынок. Проучил её – и хватит». В своем стиле проучил, естественно. Снова уйдя в тень, пока само всё не рассосется. Мама об этом, конечно, не знает. Но теперь боится оставлять его надолго без внимания, звонит каждый час, не понимая, что делает этим только хуже. Но меня не покидает ощущение, что она наконец перерезала невидимую пуповину со мной. Кажется, случившееся напрочь отбило у неё желание кого-то опекать, кроме собственного мужа.

На дисплее всплывает сообщение от дочери: «Я дома!»

Выдыхаю, смотрю назад, выруливая со своего двора.

- Нет, он точно меня не простил. Я чувствую, Олежек, он меня до сих пор не может простить, что я встала на сторону этой...

Это её новая идея фикс. Имени Марины она теперь не называет так же, как когда-то за глаза не называла имени моей тогда еще невесты Наташи.

- Всё, мам, давай. – не желая продолжать, заканчиваю разговор.

В метрах пятидесяти от дома случайно выхватываю у светофора знакомые фигуры. Лера и Арсений стоят на противоположной стороне улицы. Они не видят меня. Он, в ветровке и джинсах, что-то говорит, низко склонившись к ней. Лера слушает, подняв голову, и в её глазах, даже с этого расстояния, я вижу что-то незнакомое. Не та тревожная настороженность, которая жила в ней годами, а умиротворенность, спокойствие. Доверие. Светофор сменяется зеленым, но я не могу сдвинуться с места.

Пока я зависаю, не слыша череды сердитых автомобильных сигналов за моим джипом, Харитонов обнимает мою принцессу за плечи легко, без напора, и целует в висок. Жду, что она вытянется струной, нахмурит брови, оттолкнет его от себя, но ничего этого не происходит. Она не отпрядывает.

Наоборот, прикрыв глаза, улыбается такой тихой, такой хрупкой улыбкой, какой я не видел у неё с тех самых пор, как ей было десять.

В груди разливается тепло, смешанное со странным, щемящим душу облегчением.

В ту ночь, когда мы наконец поговорили - и говорили долго, гуляя по набережной, - Лера сказала мне, что у каждой истории есть "год спустя". Чем больше времени проходит, тем больше я убеждаюсь, сколько мудрости в этой фразе. Сколько мудрости в моей дочери.

Кажется, она наконец нашла того, кому готова довериться.

Смотрю на них - таких молодых, влюбленных, полных надежд. И единственное, о чем сейчас волнуется мое сердце, чтобы этот парень смог подарить ей то, что не удалось сделать мне – чувство безопасности!

Телефонный звонок прерывает мысли. На экране бегущей строкой - номер с маркировкой городской муниципальной больницы.

В голову лезут нехорошие мысли. Неужели, мама права? Может, с папой, правда, что-то случилось, и она предчувствовала, а я нет? Жму на зеленую иконку.

- Слушаю.

- Олег Алексеевич Орлов?

- Да, я.

- Это вам из М***ской больницы звонят насчет вашей жены. Она поступила к нам...

- Наташа в больнице?! – на панике будто выпадаю из реальности, совершенно забыв, что она дома, с нашей дочерью.

- Нет, Марина Валерьевна Орлова.

Марина? Меньше всего я ожидал услышать о ней. С тех пор, как она забрала вещи от мамы, я о ней больше не слышал. А она, оказывается, за меня замуж вышла...

- Это шутка такая?

Сморю снова на экран. Вроде, нет. Номер больницы все еще определяется...

- Олег Алексеевич, ваша жена указала вас в доверительных контактах в случае осложнений.

- Осложнений? Каких осложнений?

О том, что она мне не жена, молчу – это ничего не поменяет.

- Её без сознания по скорой доставили с сотрясением мозга и со множественными переломами ног, кистей рук, компрессионным переломом позвоночника... Мы думали, её избили, сообщили в полицию. Но анализы показали, что у неё запущенный остеопороз из-за серьезного гормонального сбоя на фоне длительного самовольного приема гормональных препаратов. А также...

Она начинает перечислять диагнозы, о которых я не имею ни малейшего представления. Эндометриоз, поликистоз и прочая хрень... Информации слишком много. И она совершенно не укладывается в голове. Не могу представить Марину со множественными переломами. Это какой-то сюр.

- Всё, что мы могли провести по ОМС, провели. – продолжает тем временем голос в трубке. – Но необходимы еще операции, чтобы восстановить качество жизни.

- Делайте, если необходимо!

- Очередь по ОМС на много месяцев вперед. У неё нет этого времени, она может навсегда остаться прикована к постели. Мы предложили пациентке провести лечение платно, но она, говорит, что сама оплатить не в состоянии. Указала вас, как...

Кажется, она совершенно сошла с ума.

Зарываюсь пальцами в волосы. Стараюсь отключить эмоции, посмотреть на всё с холодной головой, но не получается. Понимаю, что мне тревожно за эту женщину. Она выросла на моих глазах. И вообще...

Что бы не произошло в нашей семье, как бы я к ней не относился, я не смогу спокойно жить дальше, зная, что мог помочь и не помог ей. Как минимум потому, что она мать моего... Племянника.

И я знаю, он любит свою мать, хоть и не может простить. Он будет любить её и дальше, как бы сложно ни было. И если с ней что-то случится из-за того, что я отказал ей в помощи, я до конца жизни не смогу смотреть в глаза Алёше.

- О какой сумме речь? – прикидываю, сколько на данный момент осталось денег в свободном доступе.

Называет шестизначную. Не запредельная, в другое время я бы даже не задумался. Но сейчас, после всей истории с китайским контрактом, после возврата денег Пашей и переоформления фирмы, свободных средств практически не осталось.

То, что у меня есть – это небольшая подушка на черный день, которая тает на глазах из-за съемной квартиры, лекарств и алиментов.

Зато деньги имеются в резервном фонде фирмы. Но забрать их оттуда без согласования с партнером я не имею права. А Паша, узнав, что это для Марины, может отказать. Имеет право.

Я могу попробовать взять кредит, но это время, а его, кажется, нет.

- Когда они нужны? – уточняю всё же.

- Как можно скорее.

Но как не отдать? Как отвернуться?

Ведь в том, что с ней произошло, есть и моя вина. Своей слабостью, безвольностью, изменой я запустил маховик, который в итоге перемолол и её.

- Спасибо, что позвонили. Делайте всё необходимое, я оплачу.

Отбиваю звонок.

Делаю глубокий вдох и, быстро найдя в избранных номер брата, набираю его.

- Алло.

Слышно, как на фоне шумят двигатели – он, наверное, на стоянке или в сервисе.

- Паш. Это я.

Короткая пауза.

- Говори.

- Это насчёт Марины.

Даже по телефону чувствую, как он напрягся.

- Что с ней?

- Она в больнице. – пересказываю сухо всё, что мне сообщили. Называю сумму. – По ОМС очередь долгая, а состояние, говорят, не ждёт.

- И? – перебивает он раздраженно. – Мне ты зачем это говоришь? Обрадовать? Разрешения спросить? Тебе звонили, ты и расхлебывай.

- У меня сейчас такой суммы нет свободной. Мне придется взять из фирмы. И я не могу это сделать без твоего согласия. – Стиснув зубы, хрущу пальцами. Одному Богу известно, как тяжело мне сейчас дается этот разговор. – Паш, она всё ещё мать Алёши. Мы не можем оставить её в таком состоянии.

- Мы?! Я и так ей полквартиры отдал, больше я ей нихрена не должен!

Это правда. По решению суда после развода Марине по закону полагалась половина квартиры. Паша продал их общую, купил себе и сыну двушку поменьше.

Что сделала со своей половиной Марина – я не знаю.

- Паш.

- Чёрт! – раздаётся в трубке яростно. Слышу глухой удар. Видимо, он со всей дури во что-то въехал кулаком. – Чёрт побери! Даже когда я решил, что всё кончилось, она умудряется влипнуть в историю и тянуть за собой всех!

Он прав. Абсолютно прав. Но от этой правоты не легче.

Молчит.

И я молчу.

- Ладно, – цедит он наконец. – Бери сколько надо. Но я делаю это только ради сына.

И бросает трубку.

До больницы доезжаю быстро. Нахожу нужных людей, договариваюсь, используя связи, оформляю платные услуги, вношу необходимую сумму.

Мне еще раз говорят, что нашли её без сознания у лестницы на подземном переходе, скорую вызвали прохожие. То ли сама упала, то ли электросамокат сбил. Когда пришла в себя, назвалась Мариной Орловой, меня почему-то вписала в согласие... Документов у неё при себе не было, поэтому так её и записали в карте с пометкой "со слов пациента".

Сообщаю, что она не Орлова, что мы не женаты.

- Понятно, - неопределенно пожимают плечами в ответ.

Разрешают увидеть её, называют номер общей палаты.

Вхожу. Светло-серые стены, койки, капельницы, кнопки вызова медсестры.

Марина лежит с закрытыми глазами. Ни следа от неё прежней. Волосы тусклые,с отросшими корнями.Впалые щеки, землистый цвет лица. Такая худая и бледная, что её едва заметно на койке.

Рука и нога в гипсе, позвоночник фиксирует корсет. Она похожа на разбитую куклу, которую бросили и забыли. Открывает глаза, вдыхает, хмурится. Косится в мою сторону.

- Оле-е-ег...

Дернувшись, пытается приподняться и тут же жалобно стонет и падает обратно на подушку.

- Лежи, не двигайся.

Подхожу к ней.

- Ты всё таки пришел.

Она тянет ко мне неперебинтованную руку, с катетером.

- Не могу, – злится, дёргает кистью, и на глазах выступают слёзы. – Даже дотронуться до тебя не могу.

Молчу.

- Я знала, что ты меня не оставишь. – всхлипывает. – Олег, я умираю, знаешь?

- Ты не умираешь, Марина.

- Умираю, умираю! Я точно знаю. Ты думаешь, эти врачи что-то лечат? Ничего они не лечат. – болезненно хмыкает. – Умру, и никто не будет обо мне плакать...

Она замолкает, всматривается в моё лицо с какой-то пугающей нежностью.

- И ты не будешь плакать, правда?

Она смотрит на меня с таким затравленным взглядом, что внутри всё невольно сжимается. Отвожу взгляд. Пялюсь в окно, из которого виднеются голые ветви деревьев.

- Марина, послушай меня...

- Ты даже не представляешь, Олег, – перебивает она, щурясь, тихо, опустошенно, – каково это – жить с надеждой столько лет. Каждое утро просыпаться и думать: сегодня он заметит. Поймет. Признается! Сегодня он скажет, что любит меня. Сегодня всё изменится.

- Я тебе никогда не давал надежд, Марина.

- Давал. Вместе с сыном давал. Вместе с заботой о нём, с любовью о нём. Давал. Каждый день все эти годы... Ты просто нерешительный, понимаешь? Много сомневаешься. Я думала, если я тебя немного подтолкну, то ты наконец решишься. Признаешься наконец, что мы вместе. Ты же сам никак не мог решиться. Десять лет не мог! Я должна была сделать это, я устала ждать.

- Ты о чем?

- Я думала, если ты снова... – продолжает она, глядя в потолок. – Если у нас снова хотя бы раз случится это... Но ты же не отходил от жены, от брата, от дочерей. Всё время кто-то был рядом с тобой. Вот я и сделала это.

- Что ты сделала, Марина?

А сам неожиданно вспоминаю стакан воды, который она мне протянула там, в Сосновом Бору. Свое физическое состояние после того, как я выпил эту воду. Папины слова там, в кафе, про мое странное поведение. И впервые за эти месяцы впускаю в голову бредовую мысль – неужели она на самом деле что-то мне туда подмешала?!

- Марина, ответь!

Наверное, на моем лице написано всё, что я сейчас думаю.

- Я прям чуть-чуть, пару штучек. - подтверждает мою страшную догадку. На лице - ни тени сожаления. - Может, три, не помню точно. Но помогло же, да? - морщится. - Должно было помочь, а не вот так...

И мне бы сейчас взорваться, наброситься на неё с обвинениями, но я не могу даже с места сдвинуться.

А ведь я её искренне жалел! И чувствовал вину все это время даже перед ней.

- Я ведь не хотела никому зла! Я просто хотела быть счастливой, понимаешь? Счастливой с тем кого всю жизнь люблю!

- Тебе не кости, а голову лечить надо. Ты же меня чуть не убила этими таблетками!

- Ах, да... Инфаркт. Я тогда очень испугалась. Но ты же сможешь меня простить? – виновато, но с надеждой сдвигает брови. – Олег? Сможешь?

В палату заходит медсестра, идет к нам, поправляет капельницу.

- Пациентке нужен покой. – бросает на меня беглый взгляд. – И вам, судя по цвету лица, тоже. Киваю. Поднимаюсь.

- Придёшь завтра? – в её глазах мелькает страх. – Пожалуйста? Я же пропаду без тебя!

- Прощай Марина.

Сталкиваюсь в дверях с врачом. Он собирается войти в палату. Представляюсь, говорю, к кому приходил.

- Какие прогнозы? – спрашиваю тихо.

- Сложно сказать. Сначала операции. Потом реабилитация. А там уж как пойдет. Мы вам сообщим, как всё пройдет.

Качаю головой:

- Не надо. Мне это не интересно.

Выхожу из больницы с чувством долгожданного, хоть и с горечью, облегчения от того, что она больше не моя ответственность.

Ни как любовница.

Ни как женщина, родившая мне сына.

Ни как случайное наваждение, разрушившее мою жизнь.