Глава 41

И снова телефон отключён, я даже не смотрела, что там за гневные смс строчат мне со всех сторон. Уверена, ничего не потеряю, если прогляжу их завтра.

- Проходи, будь как дома, - приглашает Костя, открывая старенькую дверь с облупившейся краской, и я замираю, касаясь отошедшей грязно белой полоски, которая отламывается, оставаясь в пальцах, обнажая деревянное тело. – Рим, идёшь?

Из его уст это звучит так бодро и уверенно, будто мы давно вместе. Словно муж и жена приехали обживаться на дачу в начале сезона.

Оглядываюсь на двор, представляя, что как только весна вступит в свои права, здесь будет неимоверно зелено и сладко от запахов. Ностальгия накатывает от воспоминаний детства, которые следует помнить. В них нет матери, лишь отец, с которым и за грибами ходили, и за малиной дикой, и за земляникой ароматной. Брали смородиновые листья или мяту, растирали её между ладоней, поднося к носу. И я, закрыв глаза, машинально вдыхаю воздух, который пока ничем особым не пахнет.

Дом встречает небольшим коридором, переходящим в уютную кухню. Всё здесь настолько просто, что вызывает улыбку. При входе рукомойник со штырём, раковина, под которой уверена, что стоит ведро, а не прикручен слив. Несколько шкафов с посудой, какие-то сувениры, стол, украшенный переводилками, старая «Бирюса», которая любому и сейчас фору даст, и шторы. На них останавливаю взгляд, у бабушки тоже были похожие: коротенькие и с цветами на верёвке, протянутой по верхней части окна. Она их часто крахмалила, а я не понимала зачем. Не понимаю и теперь, но на всю жизнь запомнила этот еле уловимый скрип.

- Пока холодно будет, - доносится голос Кости откуда-то из глубины дома. – Сейчас печь затоплю, к ночи согреется.

- Печь? – кажется, что послышалось, и делаю шаг на дощатый коричневый пол, но потом возвращаюсь, решая снять ботинки. Всё же мы в доме, а не в сарае.

- Только не разувайся, - будто видит он мои действия. – Ноги сразу околеют.

Хорошенько вытираю подошвы, проходя дальше, и приходится пригнуться, чтобы попасть в следующую комнату. Они, как правило, здесь проходные. Раньше так строили, а теперь стремятся отделиться, чтобы у каждого была своя зона комфорта.

Здесь тоже нет Кости, зато на стене гитара, а под ней гобелен с оленями, который просто обязан быть у каждого советского человека. Невольная улыбка, как дань прошлому, и взгляд выхватывает портреты на стенах: чёрно-белые и незнакомые. В основном по двое, лоб ко лбу, и в этом тоже узнаётся забытое.

- Ты в этой комнате спать будешь, - продолжает Костя на правах хозяина, появляясь передо мной и стукаясь лбом о низкий проём, тут же прикладывая к голове руку. – Никак не привыкну, - усмехается. – Вернее, привыкаю, а потом дома нагибаюсь, чтобы не прилетело в лоб. И забывается со временем. Но ничего, вот так пару раз стукнусь, выработаю рефлекс. Ты проходи, осматривайся. Если решишь, что не по вкусу, уедем.

- Всё отлично, Кость, - опускаюсь на старый диванчик под гитарой. – Ты даже не представляешь насколько. Будто в детство попала, и сейчас дед сядет рядом резать свою махорку, а мне выдаст листы для папирос, куда потом станет заворачивать свои вонючие палки и слюнить края, склеивая их друг с другом.

От этих слов, воплощённых тут же в картинку, становится неимоверно хорошо. Люди живы, пока жива память о них. И вот я воскресила своих пращуров, да покоятся они с миром. И на мгновение они подошли, обняли меня и потрепали по голове, как это раньше бывало.

Из соседней комнаты раздаётся треск.

- Поленья, - поясняет Костя.

- А баня есть? – внезапно для себя спрашиваю.

- Есть. Могу затопить, если хочешь.

Зажмуриваюсь от удовольствия и предвкушения, облокачиваясь головой на стену, которая неимоверно холодная. Дом выстужен и мёртв, а человек, каждый раз зажигая в нём огонь, будто возрождает к новой жизни.

- Очень хочу, - отвечаю на вопрос.

Сидеть, пока Костя кружится юлой, пытаясь сделать разом кучу дел, - не в моих правилах.

- А где мясо возьмём? – интересуюсь.

- Видел недалеко кур, поможешь поймать?

- Надеюсь, ты шутишь, - смеюсь, смотря на него.

- Раньше как было: добыл – поел. А сейчас народ разленился, магазинное подавай. Но тебе повезло, так и быть, охота отменяется.

Он отправляется к машине, пока я знакомлюсь с посудой, разыскивая нож, которым можно будет не только порезаться, но и что-то порезать, и нахожу блюдца, что были у бабушки. Провожу по золотой каёмке, стёртой временем и эксплуатацией, а в памяти, как она из таких чай с мятой пила.

- Мамонт, - поднимает повыше Костя переносной холодильник, входя в дом, и ставит его на стол, выдавая мне полномочия нарезать и посолить, потому что маринада в доме нет. Да и ладно, что может быть вкуснее жареного мяса?

- Я пока угли сделаю, - снова уходит к печи, посмотреть, как она там справляется, а потом выбирается на улицу, а я заглядываю в пакет у моих ног. Тут немного овощей, колбаса, сыр, хлеб. Не такой набор обычно я описываю в своих книгах. Это больше для тех, кто уже давно вместе. Ни тебе вина или конфет, фруктов, но это, наоборот, больше располагает.

Разбираюсь с мясом, отправляя в просторную миску, нахожу соль и перец. Да что им сделается. Щедро посыпаю будущий шашлык и выбираюсь на улицу. Солнце уже укатилось спать, а у нас только самый разгар веселья. Прислушиваюсь к звукам: где-то лает собака и кричит ворона, а, может, какая другая птица, я не сильна в орнитологии. Спускаюсь с крыльца, запинаясь об утопленную доску, и чуть не падаю. Из трубы идёт дым, улетая молитвами в небо, и загораются первые звёзды.

- Кость, - кричит чей-то женский голос, и я оборачиваюсь, пытаясь рассмотреть пришедшего в вечерних сумерках.