Двадцать четвертая глава

Мы шли с сыном по улице, пешком добираясь к нашему новому дому. Гошка был молчаливый и квёлый. А мне не хотелось начинать с ним разговор на улице.

Накрапывал мелкий дождик, превращая обычный весенний вечер в произведение гениального импрессиониста. С дроблёными отражениями многочисленных огней в мокром асфальте. Ломаные линии уходящих вдаль дорожек вдоль высотных человейников и сверкающие миллиардами искр бриллианты капель дождя на глянцевых боках припаркованных машин.

Всё великолепие — мне под ноги!

А у меня на душе слизь усталости и тоски.

Мне не было уже обидно за свой брак. Я приняла неизбежность развода и теперь смотрела на него не как на способ мести или ответный удар по мужу. Или последнее предупреждение…

Нет. Сейчас я уже знала, что не смогу больше жить вместе с Артуром, и наш брак окончательно умер.

Пытаться создать из разлагающейся плоти кадавра, и жить потом, тратя неимоверные усилия для поддержания его жизнедеятельности — это тупиковый путь. И это способ окончательно сломать психику своему ребёнку.

Радости мысль о разводе у меня не вызывала. Я смотрела вполне трезво на реальность. Мне придётся очень сильно постараться, чтобы Гошке стало комфортно. И с деньгами мне тоже будет очень сложно.

Мать-одиночка — это совсем не сладкая доля.

Но такова реальность. И нужно шагать вперёд, даже если не видишь впереди просвета в хмари будней.

Дома я отправила Гошку мыться в душ, а сама заказала доставку и поставила чайник. После мы сидели, освещённые мягким светом кухонной подсветки. Пицца съедена, торт понадкушен, и горячий чай дымится в кружках. За окном московская дождливая ночь, расцвеченная тысячами огней. Холодно и ветер.

А у нас тепло и спокойно. Бурлит чайник, играя синей подсветкой, и пахнет мятой, добавленной в чай.

Пришло время разговора.

— Ты расстроен сегодняшним выступлением? — спросила, подвигая кусок торта ближе к сыну.

Егорка сластёна. Пусть ест, сегодня — можно!

— Конечно! Это первая моя такая ошибка! Её не должно было случиться! Всё из-за того, что у нас теперь нет инструмента! — Гошка дома немного взбодрился и отвечал мне жестикулируя.

Он раскраснелся, пригревшись. Но в голосе звучала сейчас чистая и незамутнённая обида.

— Мы, конечно, исправим это. Не волнуйся. Я что-нибудь придумаю. А насчёт твоей ошибки… Смотри на это по-другому, Гош. Ты же понимаешь, что без ошибок не бывает обучения? Вот теперь у тебя есть такой опыт. Публичный и неприятный. Но, Егорка, это ведь уже случилось. И не исправишь. Поэтому запомни и переживи этот случай. Перевари в опыт. И иди дальше, — я придвинулась ближе к сыну и обняла его, уткнувшись носом в макушку.

— Мне очень обидно, мам! И кажется, что всё против меня, а я не виноват, — шмыгнул он носом.

— А ты виноват?

— Скорее всего. Но обидно ужасно! — Гошка выкрутился из моих объятий и развернулся, всем своим видом и телом излучая непонимание и обиду.

— Если тебя это утешит, я абсолютно не поняла, где ты ошибся и не услышала, — призналась, улыбнувшись.

— Мам! — возмущённо вскинулся Егор.

Тема моего музыкального слуха — один из наших с ним личных моментов. Я всегда и сразу говорила, что не слышу и не понимаю. А сын мне объяснял. Так и ему легче запоминалось, и мне было удобнее.

Я встала, заканчивая разговор и приобняв сына и приговаривая:

— Давай спать. Утро вечера мудренее, потому что утром вечер становится историей. Увлекла детёныша за собой в комнату.

Гошка быстро уснул.

Я убрала кухню и перемыла посуду. Завтра выходной и нужно будет заняться хозяйством. Наварить супа, наделать котлет не неделю. Хватит уже питаться не пойми чем.

Осталось дней десять до завершения школы у Гошки, и можно будет взять отпуск и сбежать из Москвы к морю. К тёплому морю жаркого юга.

Я люблю Москву. Прижилась уже здесь и привыкла. Полюбила и приняла её темп и ритм. Но море — моя неизбывная любовь. И к весне я всегда начинаю безумно скучать по Керчи. По её ветрам. Запаху. По свежевыловленной рыбе. И по теплу.

Я мёрзну в Москве. А ещё мне ужасно не хватает здесь солнца…

Уже укуталась в кокон одеяла, уже почти уснула, как раздался телефонный звонок. Подспудно я ждала его весь вечер. Знала, что Ирина мне обязательно перезвонит. Иначе не могло быть.

И дождалась.

— Оля, мама в больнице по скорой. У нее стало плохо с сердцем, — Устало сообщила Ирина Александровна.

— Помощь нужна? Мне подъехать? Денег перевести вам? — спросила, усаживаясь на кровати и прикидывая, как оставить Гошку одного.

— Нет, Оль. Не беспокойся. Уже всё нормально. Мама в палате, а я еду домой, — тётушка вздохнула, и я услышала, как пискнула сигнализация на её машине.

— Что случилось? Артур? — спросила, вновь закрываясь в тёплое огромное одеяло. — И его Алина. Где он только её подцепил? Идиот! — Ирина Александровна явно хотела сказать более соленое словцо, но сдержалась.

— Официантка в кафе, где мы обедали, — я пожала плечами.

— Да, ты говорила же! Но… У меня не укладывается в голове. Зачем? — Ирина помолчала и продолжила уже совсем иным тоном. — В общем, так! Мы возвращаемся с дачи в Москву. Хватит. Нажились. Как бы теперь без квартиры не остаться!