Глава 16

— Андрей, это он, он! — тяжело и взволнованно дышала в трубку Маринка.

— Кто он? — не понял я.

Я стоял у раскрытого чемодана, лежащего на кровати, и осматривал его содержимое, не забыл ли чего. Дела свои я здесь закончил и хотя самолёт был только завтра, решил собрать вещи заранее.

— Володя! — просипела в трубку Марина.

— Какой Володя? — я шагнул к прикроватной тумбе, заметив лежащий на ней футляр для очков.

— Мой Володя. Муж. — выдала Маринка, и я споткнулся на ровном месте.

— Кобзев?

— Это он, Андрей! — громко всхлипнула в трубке Маринка. — Я его всего несколько секунд видела, когда он в машину садился. Но это он.

— Ты уверена? — чувствуя, как дёрнулась в груди давно сжатая пружина. Завибрировала, желая, сметая всё вокруг, распуститься.

Я так и не смог поверить в Вовкину гибель. Не сумел смириться. Пускай наши пути разошлись, пускай я не понимал и не одобрял выбранный им род деятельности, но мы когда-то были друзьями. Мы через столько прошли вместе. Мы один на двоих галстук для деловых встреч и переговоров делили, мы радовались первой прибыли, проваливались и снова лезли вверх подталкивая и подтягивая друг друга.

— Я не могла ошибиться. Я Володю из тысячи узнаю. Это он, Андрей.

Поменять билеты не составило труда, и к вечеру я был уже в Эмиратах, вот только это оказался не Кобзев. Похожий, чертовски похожий на Володьку мужчина, только на пару десятков лет старше. Хорошо выглядевший пятидесяти восьмилетний канадец Стив Коуэл, прилетевший в Эмираты по делам бизнеса. Мы выловили его поздним вечером в ресторане отеля, познакомились. Никакого отношения к Володьке Кобзеву он не имел.

На Маринку страшно было смотреть. Всю обратную дорогу в Россию смотрела сквозь людей стеклянными глазами и молчала. И только прилетев в Шереметьево, немного отошла. Лютое разочарование на лице сменилось привычной холодной маской превосходства и лёгкого пренебрежения к окружающим. Маринка снова стала высокомерной красоткой, смотрящий на мир свысока.

Да уж, возвращение домой вышло феерическим. Несмотря на мою просьбу не приезжать в аэропорт, Маша сделала всё по-своему. Увидела нас с Маринкой и Прохором и всё неправильно поняла. И здесь началось самое паршивое. Маша не выслушала меня. Накрутила себя до предела.

И то, как отреагировали родные Маши, было закономерно. Они услышали только одну версию, ту, что рассказала им Маша. В какой-то степени я их понимал. Машин отец протащил всю их семью через измену и развод. Это сильная травма.

А я ещё и Маринку с Прохором вечером домой привёз, чтобы подтвердили, что я чист перед женой. Идиот. В результате чуть не потерял Машу и нашего малыша. Думал, чокнусь. Я до жути, до тёмных пятен в глазах боялся за жену. И чувствовал себя последним кретином. Таким, что хотелось самому себе по морде настучать. Даже на Максима особо за свой сломанный нос злиться не мог. Дурак он, конечно, но я в этой ситуации не умнее оказался.

Вот теперь лежал на больничной койке со сломанным носом и только успевал отвечать на телефонные звонки. Звонили Аглая с Марком, звонила матушка, отец. Дома был переполох, все переживали за Машу и малыша. Я успокаивал, заверял, что всё хорошо и с малышом и с их мамой, что я рядом с ними и всё под контролем. Только ни фига хорошо не было. С Машей и нашим малышом — да, со всем остальным паршиво. Жена в шоке, дети напуганы, я виноват перед своей любимой так, что впору, как на Святой лестнице Scala Santa встать на колени и идти отсюда до самой её палаты, стирая в кровь кожу и вымаливая прощения.

Лёгкий стук в дверь палаты отвлёк от размышлений о моих умственных способностях. Помощник привёз из офиса чистую одежду для меня. Не идти же к Маше в заляпанной кровью рубашке, испугается. И ехать переодеваться домой, тоже идея так себе. Дома была мать с детьми. Залитая кровью рубашка в совокупности с моей побитой рожей — лишний стресс для Аглаи с Марком. Им хватило зрелища с приступом Маши на пороге дома. Мать сказала, что с трудом успокоила их. Да и самой ей видеть меня в таком виде — прямая дорога к сердечному приступу.

Перед выходом из палаты посмотрел на себя в зеркало. Хорош. Макс, гавнюк, постарался. Даже разговаривать не стал. Залетел в отделение, увидел меня у дверей Машиной палаты и без разговоров врезал кулаком в нос. Табло у меня сейчас было как у алкаша запойного. Опухшее и синие. Маша точно испугается.

Но увидеться просто необходимо. Нам нужно нормально поговорить. Лидия по телефону сказала, что Маша успокоилась. Не плачет, чувствует себя хорошо.

Пока шёл по застеклённым навесным переходам из корпуса в корпус, обдумывал, с чего начать разговор.

Маша сидела на кровати, смотрела в окно и гладила ладошками живот.

— Маш. — зайдя в палату, тихо позвал я жену.

Обернулась. В глазах — пугающая пустота.

— Машенька, родная. — присел перед ней на корточки. Поймал её руку и прижался губами к тонким пальцам. — Прости.

— Я уже всё знаю. — тихо произнесла жена и неожиданно твёрдо добавила. — Ни Марины, ни твоего крестника Прохора в моём доме никогда не будет.