Глава 11 · Ты — моя, Настя

Кирилл отстранился от меня резко, словно от удара током. Он не выглядел смущенным, его лицо было искажено чистой, животной яростью. Я сидела, сжавшись, чувствуя себя пойманной в ловушку, но Кирилл смотрел только на Викторию.

— Какого черта ты здесь делаешь, Вика? — его голос был низким, опасным, как рычание хищника.

Виктория сделала шаг в столовую. Ее дорогое платье, ее идеальная укладка — всё это сейчас выглядело жалко на фоне дикого блеска в глазах. Она не видела моей боли, она видела только повод для триумфа.

— Что я здесь делаю? Я живу здесь, Кирилл! А вот что делает здесь она⁈ — она ткнула пальцем в меня. — Ты мне изменил! С ней⁈ С той, которая тебя бросила, которая нагуляла ребенка! Вот теперь все узнают, какая она шлюха, а ты… ты просто жалкий предатель!

Я вздрогнула от ее слов, но Кирилл даже не взглянул на меня. Вся его сосредоточенность была на ней.

— Ты осмелилась вернуться после того, как я сказал тебе убираться? — Кирилл сделал шаг ей навстречу. Он был выше, шире, и эта угроза заставила ее замереть. — Ты смеешь открывать рот и говорить о шлюхах и предательстве?

— А ты думал, я тихо уйду⁈ После того, как я сделала тебя тем, кто ты есть⁈ — она перешла на визг. — Ты думаешь, мне больно? Мне смешно, Кирилл! Ты так легко прыгнул ко мне в кровать, как только я сказала, что Настя тебе изменяет! Твоя семья была не такой уж и крепкой, раз ты так легко ее разрушил!

Эти слова сработали как спусковой крючок. Кирилл побледнел. В его глазах вспыхнул тот холодный, стальной блеск, от которого застывала кровь.

— Это ты разрушила мою семью, Виктория, — произнес он, делая ударение на каждом слове. — Ты, когда воспользовалась моим состоянием, когда травила меня ложью, пока я не знал, где нахожусь! Ты, когда все эти годы поддерживала во мне ненависть к женщине, которую я любил!

Он обернулся к двери и гаркнул так, что эхо прокатилось по всему дому:

— ОХРАНА!

В дверях тут же появились двое крупных мужчин.

— Снимите с этой женщины все, что принадлежит мне. Украшения, ключи, карты. И вышвырните ее из дома. У нее есть ровно пять минут, чтобы взять личные вещи. И чтобы духу ее здесь не было.

Виктория, наконец, поняла, что проиграла. Ее крик сменился плачем, но это был не плач раскаяния, а плач от бессилия и злости.

— Ты пожалеешь, Кирилл! Я заставлю тебя пожалеть! — закричала она, когда охранники взяли ее под руки. — Ты вернешься ко мне!

Кирилл смотрел на ее удаляющуюся, бьющуюся фигуру с полным равнодушием. Он даже не стал отвечать. Он просто закрыл за ней дверь.

Тишина.

Он медленно повернулся ко мне. Я сидела, не в силах пошевелиться, оглушенная этой сценой.

— Я разрываю помолвку, Настя. Прямо сейчас. Навсегда, — тихо сказал он. — И я сделаю все, чтобы она больше никогда не приблизилась к нам. Ни к тебе, ни к Алисе. У нее больше нет власти.

Он подошел ко мне, протянул руку и помог встать. Его ладонь была горячей.

— А теперь, — его взгляд был полон боли и надежды, — нам нужно поговорить о том, как мы будем строить нашу семью заново. Без лжи. Без страха. Только ты, я и Алиса.

Я всхлипнула. Шум, крики Виктории, страх, и осознание, что это наконец-то закончилось, обрушились на меня. Кирилл не дал мне упасть. Он обнял меня, прижимая к своей груди, и я почувствовала запах его тела, который был теперь не опасностью, а защитой.

— Тсс, моя хорошая. Всё. Всё позади, — его голос стал мягким и бархатным, каким он был много лет назад. Он гладил меня по волосам, как ребенка. — Ты так долго жила в страхе. Я больше этого не допущу.

Я подняла голову. Слезы текли по щекам, но в глазах уже не было отчаяния. Только измученная любовь и благодарность.

— Я… я не знаю, как мне верить… — прошептала я, но мои руки сами обвили его талию.

— Не надо верить словам. Верь тому, что ты чувствуешь, когда я рядом, — он наклонился и нежно, стирая мокрые следы, поцеловал мои веки. — Я люблю тебя. Я всегда тебя любил, даже когда ненавидел себя за это.

Он снова поцеловал меня. Этот поцелуй был совершенно другим. Не требовательным, не роковым, а просящим, успокаивающим. Просящим прощения, просящим надежды. Я ответила ему всей болью и всей нерастраченной нежностью, которую хранила четыре года. Мои руки скользнули под его тонкую домашнюю футболку, касаясь горячей кожи спины.

Он оторвался от моих губ и, не прерывая объятий, взял меня на руки. Властный жест, который на этот раз был не принуждением, а необходимостью.

— Я не отпущу тебя сегодня, — его дыхание обожгло мою шею. — Нам нужно не просто поговорить. Нам нужно вспомнить, кто мы друг для друга.

Он отнес меня в свой флигель, где мы начинали этот вечер, но тут же продолжил путь, поднявшись по центральной лестнице, в свою огромную, роскошную спальню.

Он поставил меня на ноги, и мягкий свет торшера осветил его фигуру. Его глаза горели, но это был огонь желания, очищенный от гордости и обиды.

— Я хочу тебя. Так, как не хотел никого и никогда, — его голос хрипел. — Настя, скажи мне, что ты тоже этого хочешь.

Я не могла говорить. В ответ я просто подалась вперед, прижимаясь к нему, и сама стянула с него футболку, отбросив ее в сторону. Кожа его была горячей, мускулистой, и я почувствовала, как много он в себе сдерживал.

Кирилл взял инициативу, но его прикосновения были до дрожи трепетными. Он осторожно, как нечто самое хрупкое и ценное, начал освобождать меня от одежды. Застежка на платье поддалась, и оно скользнуло к моим ногам. Он опустился на колени, чтобы снять его, и поцеловал мою кожу на бедре.

Я почувствовала прилив крови. Больше не было сомнений, не было Виктории, не было лжи. Были только мы. Он поднял меня и бросил на огромное, мягкое ложе, покрытое темным шелком.

Кирилл навис надо мной. Его властность вернулась, но она была направлена не на принуждение, а на завоевание.

— Ты — моя, Настя, — прошептал он, накрывая мои губы поцелуем. Его сильные руки и тело, которого я была лишена четыре года, давили и ласкали одновременно. Накопившееся напряжение выплескивалось в страсти, которая была неистовой и исцеляющей. Я отвечала ему, требуя, чтобы он забрал всю мою боль и наполнил меня собой.