Глава 32. Артур

Как-то смотрел передачу. В Малайзии есть такой сад. Светлячков. Туда людей возят экскурсии. Трудно представить! Кромешная ночь, а на фоне почти непроглядной темноты зажигаются сотни огней. И мерцают...

Вот и зрительный зал театра Оперы сейчас очень сильно похож на него. На этот заповедник. Где вместо светлячков в темноте сидят люди. Я — третий по счёту артист на сегодняшний день. Дворжек уже «отмучился», выступил! Я слушал его, закрыв глаза. Пытался отвлечься. Не думать, как буду играть.

С этим роялем, который стоит там, на сцене, мы вроде нашли компромисс. Я простил ему сухость и сдержанный отзвук «компьютерных» нот. А он сделал вид, что не слышит ругательств, коими я покрывал его, когда что-нибудь не удавалось. Теперь поздно думать, как будет. Уже ничего не исправить! И буду играть, как решил.

Где-то там, на балконе, в ВИП зоне, невидимой для простых людей, сидит шейх Дубая. Он здесь, он пришёл! Наверно, с супругой. А, может, с супругами? Жаль, что в нашей религии нет многожёнства. А я бы завёл две жены. И тогда не пришлось бы ни с кем расставаться. И сердце делить пополам...

Бэла сказала перед тем, как оставить меня за кулисами:

- Я горжусь тобой, милый!

Её поцелуй был особенно страстен и сладок. Дворжек, глядя на нас, усмехнулся. Он-то без группы поддержки! Один.

Я стою и пытаюсь настроиться. Делаю разминку для пальцев: «Раз-два! Раз-два!». Безымянный на правой руке до сих пор сводит слегка, отморозил, наверное. Надо же! Когда с Тисманом дрались в сугробе.

Отгоняю все прочие мысли. Про Улю. Про Тисмана. Бэлу. Ребёнка. Отец! Я надеюсь, ты видишь меня? Никогда не просил ни о чём. А сейчас обращаюсь к тебе за поддержкой. Если ты там, помоги. Я прошу...

- Prize-winner of international competitions, Honored Artist of Russia, soloist of the Kaliningrad Regional Philharmonic named after Evgeny Svetlanov, Artur Lipnitsky! - повествует английская речь. Это всё обо мне. Это мой звёздный час. Он настал. И я, в свете ярких софитов, в наглаженном смокинге, бабочке, туфлях, что блестят ярче всех вместе взятых витрин, выхожу на огромную, светлую сцену...

Зал не видно. Лишь «сад светлячков». Он огромен! Я, выйдя в центр сцены, отвесив им долгий поклон, слышу сдержанный отзвук оваций. Ободрительный гул! Они ещё не знают, стою ли я большего, или нет. Но приветствуют артиста на сцене.

Каждый из нас волен что-то сказать. Либо в знак уважения. Либо...

Я набираю в грудь воздуха.

- I am happy to be performing on this great stage today! It's an honor for me. I would like to thank the organizers of the festival for this opportunity. Two symphonies will be performed for you. The composer is Arthur Lipnitsky (Я счастлив сегодня выступать на этой великой сцене! Для меня это честь. Выражаю благодарность устроителям фестиваля за эту возможность. Для вас прозвучит две симфонии. Композитор Артур Липницкий).

Первую часть своего выступления я играю топорно, слегка механически. Но затем, перестав концентрировать зрительный ряд, закрываю глаза. Я всё знаю! Я знаю наизусть эти ноты. Зачем мне смотреть на них?

Как там сказала Ульяна? Нужно представить, что я здесь один. Нет, не здесь! Я в той комнате, в юности. В прошлом. Просторная. Может, гостиная. Может, столовая? Чья-то квартира. В ней — пыльный рояль.

Как сейчас вспоминаю, как я вытирал его крышку. Как стряхивал с пальцев налипшую пыль. Как уселся за клавиши. Понял, что звук может быть не настроен. Но тот инструмент, он был тонок и чист. Наверно, поэтому Уле понравилось, как я играл? Наверно, поэтому до-диез минор Фредерика Шопена, получился таким пронзительным?

Я представляю её... В уголке, возле стенки. Не знаю, как я умудрился заметить её среди прочих? Но Уля стояла, как будто и впрямь была там одна. Все говорили о чём-то, шептались. Они обсуждали меня. Кто-то с завистью, кто-то с улыбкой. А она просто слушала, просто молчала. Смотрела в упор, не сводя с меня глаз.

Тогда, играя Шопена, я твёрдо решил, что её разыщу. Даже если уйдёт, я спрошу у кого-нибудь, кто она? Девушка в брюках и кофточке. С пышным облаком русых волос, плотно забранных в хвостик. Девушка, чьи слёзы в тот раз вдохновили меня. Я играл не для них. Для неё. И сейчас я играю для Ули.

Всё, что было между нами. Вся боль и всё счастье. И каждый миг нашей жизни, каждое касание наших рук, наших губ, наших тел, наших взглядов. Каждый твой смех, каждый твой вздох, каждый взмах твоих ресниц и капелька слёз на щеке, и дрожь в голосе...

То, как ветер играет в твоих волосах, как ты смеёшься, глядя на небо. И солнце золотит веснушки на твоей светлой коже. Твоя рука в моей руке, и звук шагов по мостовой. Запах, которым пропитан весь воздух. Тот воздух, которым мы дышим с тобой на двоих! И дрожание плеч, в миг, когда я тебя обнимаю. И пульс, что стучит у меня в груди. Отзвуки первой весенней капели. А сколько их было, ты помнишь? Капель, жарких дней, наших лет, наших общих рассветов...

Тот Париж... Город НАШЕЙ любви. Он таким и останется. Ты знаешь, а я ведь скачал тот альбом. Ты любила её, эту группу. Ты пела всё время! А я, как дурак. Я всегда говорил: «Замолчи». Не молчи, Уль. Спой для меня, а? Сейчас так охота услышать твой голос.

Ведь я тут один, совершенно один в этом зале. В этом тёмном саду. Мне так страшно! Так странно. Так хочется, чтобы вон там, в уголке этой тёмной, заветренной ниши, увидеть фигурку. Твою. Эй, Ульяна, ты плачешь? Не плачь. Я прошу. Сколько же боли, немыслимой, я причинил тебе. Сможешь ли ты простить меня когда-нибудь?

Знаешь там, в одной из твоих песен, были такие слова. Я сделал всё, как ты сказала. Я слушал слова! Я услышал, Ульян. Я их понял. Я их даже запомнил, ты веришь? Особенно, эти. Я выучил их наизусть:

- Протяни навстречу руку, Не грусти об этом дне, Обещает нам разлуку Стайка листьев на окне. Улетаем друг от друга В яркий мир волшебных дней. Закружит цветная вьюга, Но я, сама, не зная, По тебе скучаю... Без тебя нет меня, Ты волнуешься зря, Заблудись в моих снах, Улыбнись мне в ответ. Я с тобой, я твоя И для меня не секрет, Без меня тебя тоже нет. Без тебя... Без тебя! Без тебя. Меня нет. Меня нет. Меня. Нет.

Мои пальцы уже доиграли. Я не знаю, сколько времени минуло. Час, или меньше. Но я непрерывно играл. Словно так хотел вывернуть сердце и вытряхнуть боль из души. Я продолжаю сидеть, глядя на клавиши. Пальцы мелко дрожат. Из-за слёз я не вижу ни нот, ни всего, что вокруг. Закрываю глаза. Только ты перед мысленным взором. Улыбка. Дыхание. Взгляд...

Уля, прости! Ну, прости, если сможешь. О, господи, больно! Так больно. Прости...

Аплодисменты, как всполохи света, как вспышки, рождаются издали. И вот их всё больше, и больше! И оглушительный шквал, как лавиной, терзает меня. Я вынуждаю себя подняться. Обратиться к ним. Они же мне хлопают. Ждут. Но слова эти душат меня. Я хочу им сказать. Я хочу их сказать всему миру. Тебе. Ведь ты смотришь? Ведь ты обещала смотреть...

Подойдя к микрофону, я жестом прошу их дать шанс. Овации медленно, но утихают. И когда в зале, в огромном, гигантском саду, воцаряется почти абсолютная тишина... Я говорю в микрофон:

- I dedicate my performance to the woman I lost. Forgive me if you can! (Я посвящаю своё выступление той женщине, которую я потерял. Прости меня, если сможешь!).

Сделав шаг назад, я кланяюсь зрителям. И зал снова, на сей раз, кажется, даже сильнее, кричит, аплодирует. На первых рядах, вижу, люди встают... Но мне нет дела до них! Я, махнув на прощание, торопливо иду за кулисы. И уже за кулисами, прислонившись к стене, впившись пальцами в ткань, я рыдаю. Рыдаю отчаянно, глухо. Как будто жизнь кончилась. А сердце осталось на сцене. Как будто внутри пустота.