Глава 7. Ульяна

Сегодня на мне нет никаких украшений. Вместо маленького чёрного платья в стиле Шанель, безразмерное худи и джинсы с заклёпками. Из волос сделан хвост. Я теперь не стригу их! Прочитала, что это – плохая примета. Потерплю. Отращу. Мне сейчас не до всех этих «норм красоты».

Будь я просто случайной прохожей, то наш сторож дядь Петя, наверняка бы меня тормознул. Пропустил бы, конечно. Ведь у меня на руках есть билет. Но сделал бы мне замечание! Сторожа и билетерши, они как бабульки в церкви. Не преминут поставить в известность о том, как следует выглядеть в «храме». Ведь это же храм? Храм Искусств! Так его называла свекровь. А Липницкий смеялся подобному пафосу.

Я сегодня пришла не к началу концерта. К середине. Даже к последней трети его. В первой части, я знаю, будет хор, оперетта, солисты на струнных. А вот во второй… выступает Артур. Наверно, ещё и поэтому мне удаётся ни с кем не столкнуться? И то, слава Богу!

Минуя большой холл, я иду прямиком к той самой, тайной дверце. Она открывает проход на галёрку. К самым крайним рядам, «рядам для поцелуев». Так их зовут в кинотеатрах? Именно здесь, а не там, в близком к сцене партере, я намерена слушать игру.

В моих руках… Кто бы мог думать? Не розы! А каллы. Именно их я избрала для этого раза. Но не вручу! Я не знаю, зачем принесла. Наверное, чтобы не сорваться и не нырнуть с головой, когда ОН зазвучит. Не поддаться эмоциям! Помнить о том, что она, его Муза, сидит где-то тут. И, наверняка, тоже держит в своих тонких матовых ручках такие же точно цветы.

Мне везёт! Приставной стульчик не занят. Здесь обычно сидят билетерши. Но, видимо, им в этот раз довелось присоседиться к залу.

Все внимают. Вхожу, тихо-тихо, когда завершает свой сладостный зов несравненная прима. Никогда не любила оперу! Разве что, только мужскую…

Я сажусь. Замираю. Зал фактически полный. И отсюда, из тени нависших колонн, мне заметно, что место в партере пустует. Он знает, что я сижу там обычно. Любопытно, он станет искать меня взглядом? Смотреть…

Артур выходит на сцену, сопровождаемый аплодисментами зала. Ему свистят, хотя он ещё ничего не исполнил. Аккомпанировал только. Теперь будет соло. Где он будет главным, а прочие станут его оттенять.

Он одет в чёрный смокинг. Тот сидит как влитой. Не могу не отметить, как это красиво! И сердце отчаянно ёкает. Когда-то я так любовалась им с первых рядов. Так гордилась! Мой муж, мой любимый, мой гений. Липницкий Артур. И каждому, кто аплодировал мужу, хотела открыть эту правду…

Ладони вспотели, как будто это мне предстоит сейчас сесть и играть. Представляю, как он говорит самому себе мысленно: «С Богом». Я знаю, что он представляет отца. И желает, чтоб тот его слышал. Я же всегда говорила ему, что отец бы гордился! А он только хмыкал, просил «прекратить утешать».

Интересно, а кто же теперь вдохновляет его перед выходом? Кто прижимается лбом к его лбу? Кто усмиряет его самокритику? Бэла. Конечно! Ведь ей не впервой.

Боже мой, как же я ошибалась в тебе, мой Артур, мой любимый. Как тогда, в той самой комнате, когда ты впервые играл. Когда вырвал слезу из незрелого сердца. Я влюбилась без памяти! Я любила тебя эти годы. Всем сердцем любила. А ты изменил мне. За что? Почему?

Сколько раз задавала себе эти вопросы. И всякий раз обвиняю себя. Не смогла! Не спасла. Не сумела прочувствовать. Я пыталась, поверь!

Помнишь ли ты, как я уходила с работы пораньше? Как звонила тебе каждый час? Как наравне с твоей матерью, уговаривала тебя хоть немного покушать? Как пыталась увлечь тебя чем-то? Изгнать эту боль из души…

Я пыталась, Артур! Недостаточно? Чем же она умудрилась меня обойти? Просто тем, что «она – другая». Ты же сам так сказал! Она ближе к тебе, она чувствует музыку, знает нотную грамоту. Я – не она.

Стебельки цветов в моих ладонях уже влажные. Я расцепляю ладони, оставляю лежать на коленях. И руки, и каллы. Теперь закрываю глаза…

Первый аккорд и моё сердце бьётся сильнее.

Помнишь, как в первое время играл для меня? Когда мы только сняли её, ту квартиру. И перво-наперво притащили туда твой большой инструмент. Ты исполнил мне что-то… Не помню. Прости! Моя память короткая, видимо. Но я не могу помнить всё! Имена композиторов, номера их ноктюрнов, элегий, рапсодий, этюдов, прелюдий, и прочих классических форм. Но я могу напеть её прямо сейчас, если в душе воцарится молчание…

Ты играешь, как будто и сам растворяешься в музыке. И эта музыка твоя, она всегда поражала меня, заставляла страдать и смеяться, рыдать и мечтать. Разве мог в этом гении звука родиться такой лицемерный подлец?

Вспоминаю, как мы выбирали имена нашим детям. Ты предложил назвать сына Яковом, в честь своего отца. Я не спорила. Я вообще очень редко о чём-то спорила с тобой. Ты мужчина, ты главный! Я всегда так считала. Хотя, жили мы у твоей матери. И кормила нас она, а не ты. Моих денег в семейном бюджете, мне кажется, было побольше, чем «денег Липницкого». Но я никогда, слышишь меня? Никогда не попрекала тебя ни рублём, ни копейкой. Просто я в тебя верила! И тебе, и в тебя. А теперь только вера в себя мне даёт хоть какую-то надежду.

Я, сглотнув, продолжаю внимать этим нотам. Боюсь посмотреть на тебя, сидящего там, на сцене. Метущегося в поисках звука! Ты, то склоняешься ниже к клавишам, как будто силясь их рассмотреть. То, запрокинув голову, чуть ли не падаешь навзничь! Ты весь в этом ритме, в игре. В твоей жизни почти ничего не случилось.

А я, глупая, думала, будешь страдать. Как в тот раз, погрузившись в депрессию. Видимо, твой допинг – Бэла. Вот если бы ты потерял и её…

Я хочу открыть глаза, чтобы найти её взглядом. Интересно, смогу ли? Макушка её вряд ли сильно отлична от прочих, повёрнутых задом голов.

Но только сильнее смыкаю веки! И каллы на моих коленях вдруг становятся такими тяжёлыми.

Мне так больно, Артур! А тебе? Хоть немножечко больно? Моё сердце болит до сих пор. А твоё?

Когда вступает скрипка, а ты прерываешься, я с трудом держу внутри эту боль, не даю ей прорваться наружу.

Когда-то мы вместе мечтали, что объездим весь мир. Покорим его вместе! Теперь мы не вместе. Ты с ней. Ты не бросил её, хотя мне утверждаешь иное. Откуда я знаю? Я чувствую это. Считай, что моя интуиция обострилась. Ведь нас теперь двое. Я и ребёнок во мне. Он не твой. Только мой! Никому не отдам. Никому не позволю отнять у меня эту малость.

Я скребу ногтями по джинсам, впиваюсь пальцами в стул подо мной. И дышу и опять замираю, когда начинает играть фортепиано. Вот, затишье… И боль пробивает насквозь! Ты играешь не мне. Это ей. Ведь для неё ты сочинил эту музыку?

- Когда у нас родится сын, - слышу голос, - Мааааленький такой. То я буду каждый день ему ставить классику.

- Пластинки, имеешь ввиду?

- Их ещё мой отец собирал. Его дед!

- У твоей матери будет мигрень!

- Ничего, мы наушники купим. Большие и мягкие! И я буду прикладывать их к твоему животу…

Ты же знал, что этого никогда не случится? Ты же врал мне в лицо. Ты же соткан из лжи? Всё, что ты говорил мне – не правда.

- Я люблю тебя, лучик!

- Нет, это я тебя сильно люблю!

- Я сильнее, Усёныш.

- Ну, Бусь, отпусти! Не кусай.

- Покусаю, всю сразу, за сладкие булочки…

Ты играешь, как Бог. Эту чёртову симфонию форте. А из-под моих крепко сомкнутых век текут слёзы. Интересно, а скажешь ли ты, доиграв, кому посветил эту музыку? Так и вижу, как Муза твоя молниеносно взбегает на сцену. И тычет тебе эти каллы в лицо…

Да чтоб она рухнула прямо на лестнице! Чтобы сломала каблук. Нет, лучше чтоб ногу сломала! И никто, даже ты, не спешил поднимать…

Моё сердце безмолвно кричит. В горле ком. Я ведь знаю, что это – последняя встреча. Не с тобой, с твоим гением.

Также знаю, что буду скучать по тебе. Я тебя отпускаю! Лети. Возможно, права была Ида? Раз ты воспарил вместе с ней. Я тянула ко дну. Я – твой якорь. Я желаю тебе только лучшего, милый. Пускай у тебя всё получится… с ней.

Подумав об этом, вздохнув и сглотнув, я встаю. Тихо-тихо. Стараясь не скрипнуть. Не вскрикнуть! Уйти незаметно. Лишь только букет этих белых цветов, чуждых мне, оставляю лежать на истерзанном стуле. Надеюсь, что ты их получишь. Надеюсь, поймёшь, от кого.