Глава 8. Артур

В гримёрной так мало пространства. И я мечусь в ней, как зверь! И кода, финал, мною бездарно испорченный, до сих пор продолжает звучать в голове. Боже, да как же я мог так сыграть? Ведь всё шло по нотам. Я был на подъёме, и вдруг…

Как будто линейкой по пальцам ударил кто-то. Я словно почувствовал взгляд на себе. Да, это глупо! Ведь сколько пар глаз смотрело на меня в тот момент, не сосчитать. Но понял, чей взгляд не даёт мне покоя. Я видел - сидения пусты. Но я до сих пор ощущаю присутствие Ули…

Мать входит после короткого стука. Я взбешён, я взлохмачен. Я сам не свой!

- Мама, ты слышала? Я оплошал! Опозорился! Маа-мааа…, - вцепляюсь себе в волосы.

Она подходит ко мне и бережно так, отводит мои руки от лица. Я запрокидываю голову. Не хочу видеть жалость в глазах.

- Ты прекрасно играл, мой любимый, - шепчет мама и гладит меня, мои пальцы, ладони, запястья, - Ты был великолепен, как всегда. И зал аплодировал стоя!

Но я вырываюсь, рычу, словно зол на неё:

- Потому, что они все бездарные! Бездари! Они даже «си» от «ля» отличить не способны!

- Но тем лучше, Артур! – добивается мама, - Они ценят тебя, несмотря ни на что.

- Нет, - отрицаю я, - Нет! Это бред! Все эти цветы и крики их глупые… Бред! Я сложал. Я испортил концовку.

Завыв от бессилия, я опускаюсь на стул возле зеркала. Где в вазах ютятся охапки цветов. Меня задарили! А я, как всегда, отдал часть женщинам нашей сплочённой команды. Себе забрал три. Каллы Бэлы, естественно. Розы от супруги мэра города. И ещё один яркий букет от одной театральной актрисы.

Мать подходит, кладёт свои тонкие руки на плечи. Я ощущаю всю тяжесть колец.

- Мальчик мой, - говорит нараспев, - Ты слишком строг к себе. Нельзя быть таким непримиримым, стремиться к идеалу. Это вечное стремление погубит тебя. Как погубило отца твоего.

Её пальцы в моих волосах монотонно массируют голову:

- Он тоже всё вечно стремился куда-то, бежал от себя. Недовольство собой привело его к краху.

- Почему он был здесь? Почему не уехал? – шепчу, ощущая, как гнев опадает в груди, - Я ведь знаю, его звали в Германию.

Мама вздыхает:

- Твой папа безумно любил этот город. Меня и тебя. Он всегда говорил, что не сможет играть на чужбине так страстно и трепетно, как на родимой земле.

- Я не знал, что он был патриотом, - бросаю с усмешкой.

- Твой отец был уникальным человеком. Верность профессии, родине… Только не верность жене, - произносит мама.

Я, присмирев, поднимаю глаза на неё. Никогда ещё мама не говорила об отце и о верности… так. Откровенно.

- Всё это глупости, мам! То, что там про него говорили, писали. Это всё сплетни! Не верь. Люди злы.

Мать тяжело опускается рядом, на выступ танкетки, свободный от тряпок, бумаг и цветов:

- Я должна рассказать тебе, милый. Эту горькую правду, которую ты, несмотря ни на что, должен знать.

Я цепляюсь за мамин резко очерченный профиль. И пытаюсь понять, о чём речь.

Она делает вдох. Такой глубокий и медленный, что у меня замирает в груди. Я боюсь подтолкнуть её к краю. Ведь знаю, что прыгнет сама.

- У тебя есть сестра. И она рождена от другой. Нет, она не гениальна! Не всем так везёт, как тебе. Её мать была… даже не знаю, как это назвать? Официанткой. Прислугой. В одном из отелей, где жил твой отец. Он переспал с ней. Затем сам признался. Когда эта распутная дрянь предъявила права. Мы заплатили ей, щедро. Чтобы избежать скандала. Твой отец был на взлёте карьеры! Она родила. И пропала.

- К-как пропала? – шепчу я.

- Спилась, говорят, - задумчиво хмыкает мама, - Я как-то раз наводила о ней справки. Знаю только, что дочь у неё отобрали, лишили родительских прав.

Дальше следует вздох. Мать закрывает глаза, словно очень устала:

- Твой отец был брезглив. Но порой у него наступали моменты… Я не знаю, как это назвать! Он как будто спускался на самое дно. Он хотел извозиться в грязи, сделать что-то запретное. Полагаю, что ему надоедало смотреть на мир с высоты птичьего полёта, хотелось потрогать его, ощутить.

- Как её звали? – этот робкий вопрос вырывается с хрипом.

- Женщину эту? Амалия, кажется. Странное имя, - мать произносит слова без эмоций, как будто вся боль растворилась, ушла, с течением лет перешла в безразличие.

- А… девочку? – смотрю на усеянный нотами пол.

- Я не знаю, любимый, - произносит со вздохом и опять ворошит мои волосы нежной рукой.

Я не могу уложить в голове:

- И зачем ты мне это сказала?

- Отец попросил, - говорит она так, словно это нормально. В порядке вещей.

- В смысле? – смотрю ей в глаза.

В них спокойствие, гладь безмятежного серого моря:

- В последнее время он так часто снится мне. Стоит, наверно, на кладбище съездить? Но это весной, не сейчас.

Мать встаёт, поправляет одежду. На ней как всегда, платье в пол. Кружева охватывают тонкую шею. Волосы сколоты в сложный пучок. Ведь она была очень красивой! Как жаль. И чего не хватало отцу?

- Мам, а ты…, - порываюсь я встать вслед за ней, - А ты видела Улю?

Мама глядит на меня снисходительно:

- Милый, родной, прекрати изводить себя, слышишь? Она не придёт! И никто из их семейки больше не ходит на наши концерты. Пойми, им плевать на тебя!

Это больно, слышать подобное. Но мама тут же подходит и гладит меня по щеке:

- Тебе больно сейчас, я это знаю. Но пройдёт время, и ты поймёшь! Что ни делается, всё к лучшему. Есть люди, которые любят тебя безгранично. Те, кто готов отдавать, а не брать.

- Люди? – смеюсь я в ответ, - Ты имеешь ввиду тех, в зрительном зале?

- Нет, я о себе, мой родной! И о Бэле.

Я опускаю глаза. До сих пор ощущаю неловкость, когда мать о ней говорит. И почему-то в такие моменты стыжусь этой связи.

- Знаешь, что она сказала мне сегодня? – величественно улыбается мама.

- И что же? – смеясь, отвожу хмурый взгляд.

- Она сказала мне «спасибо»! И это спасибо звучало так искренне, так неприкрыто. И слёзы в её глазах убедили меня в том, что это – любовь.

Я машу головой:

- Мам, прекрати! Мне неловко, когда ты вот так… рассуждаешь о личном.

Но матери всё равно. И она продолжает:

- Я вижу себя в ней, Артур! Я знаю себя. Несмотря ни на что, сквозь любую молву и любые преграды, я несла любовь к твоему отцу. Я пронесла её через всю жизнь! И я никогда и ни с одним мужчиной не была. Только он! В моих мыслях. И в моей постели. До сих пор. До сих пор…

Глаза её наводняются влагой. И мне ничего не остаётся, как только обнять свою хрупкую маму. В последнее время она кажется мне особенно хрупкой. Кажется, сдави я чуть-чуть посильнее, и она поломается. Потому я обнимаю её бережно и осторожно. Вдыхаю её аромат.

- Мама, мамочка, я тебя очень люблю.

- Я тебя тоже, мой милый.

Она вытирает слёзы кончиками пальцев. Проводит рукой по волосам. Отстраняется.

- Что ж, мне позвать сюда Бэлу? Я полагаю, она ждёт.

- Нет, я хочу немного побыть один, - улыбаюсь я матери. Трогаю нежные шапки цветов.

- Хорошо, твоё право.

Когда дверь закрывается, я отпускаю всю боль, что успел накопить. Всё напряжение, что недавно довлело надо мной, отступает. Надо же! У меня есть сестра. Где-то в мире. В огромном, бескрайнем мире. И найти её не представляется возможным. Но сам факт того, что она где-то есть, отчего-то сейчас согревает мою омертвевшую душу…

- Артур Яковлевич? – уборщица входит без стука. На лице выражение тупой растерянности. А в руках, вместо швабры, букет, - Тут оставил кто-то на стуле букетик, да и ушёл. Видно, хотел подарить, да постеснялся?

Я уже собираюсь спросить, почему она решила, что эти цветы предназначены именно мне. Но, взглянув на букет, моментально теряю дар речи.

В отличие от букета, подаренного Бэлой, в этом больше цветков. Белоснежные венчики жмутся друг к другу, выпуская наружу тычинки. А стебли их накрепко связаны лентой.

- Спасибо, Клавдия Матвеевна, - принимаю подарок.

- Я бы себе забрала, но куда мне, старой, такие цветы? Дед мой, поди, заревнует! – смеётся она.

Я тоже смеюсь, но уже через силу. Проводив её, тихо сажусь на оставленный стул.

Я же знал, что она была здесь. Я же чувствовал это! Я же слышал её сквозь слияние нот.

Порываюсь набрать её номер. Но вместо этого тупо сижу и смотрю на цветы. Я не думал, что Уля исчезнет когда-то. Был уверен, она навсегда! Как мама. Как Бэла. А она взяла и ушла. Просто так взяла вещи и вышла прочь из моей жизни. Как же я злился! И на этой злости даже сочинил кое-что драматичное. А теперь уже несколько долгих недель не пишу…

Я глажу бутоны. Их белые венчики льнут к моим пальцам, как будто отзываясь на ласку.

Чего в моей жизни уже никогда не будет. Так это её! Белка уйдёт и вернётся. А Ули, такой как была, не вернуть. Она разлюбила меня слишком быстро. Её холодный, расчётливый тон, о взгляде я даже молчу, есть - прямое тому доказательство.

Я бросаю цветы на танкетку. Без воды они высохнут. Пусть! Мать права. Мне не стоит страдать по Ульяне. Я уже не люблю. Я остыл. Излечился!

Но тогда почему, чёрт возьми, у меня на глазах всякий раз, когда слышу по радио эту мелодию, слёзы:

- Без тебя нет меня, ты волнуешься зря, - напеваю под нос, даже текст уже выучил, - Заблудись в моих снах, улыбнись мне в ответ. Я с тобой, я твоя, и для меня не секрет. Без меня тебя тоже нет.