Глава 16

Горский «Сейчас я сожалею лишь об одном: что снова встретила тебя!» – мысленно проговариваю слова, сказанные Викторией. Вот же дьявол! После того как со мной поступила бывшая, я должен её ненавидеть, однако я не чувствую ничего, что хоть немного похоже на ненависть. Я не питаю ни единой капли злости к девушке, которую когда-то называл своей женой. Я фактически в лоб у неё спросил, как она относится к тому, что я сумел выкарабкаться, на что получил не самый приятный и однозначный ответ: девушка нисколько не сожалеет о содеянном, кажется, ей абсолютно всё равно. Не знаю, другой бы на моём месте наверняка взбесился, дал делу ход и сделал бы всё возможное, чтобы наказать преступницу, однако не я. Сердце болит так, что хочется выть. Нет ни единого повода сомневаться в том, что главным исполнителем покушения на мою персону была Виктория, но я, чёрт возьми, сомневаюсь. Сомневаюсь в том, что видел собственными глазами. Наверняка найдётся тот, кто скажет, что я сошёл с ума и пытаюсь искать оправдания там, где их быть не может. Но я ищу и нахожу… Во время нашего недолгого разговора я пристально смотрел в глаза девушки и видел в нём неподдельный страх вперемешку с некоторым смятением. В её глазах был весь калейдоскоп эмоций, кроме одного – неподдельной ненависти. Виктория смотрела на меня с испугом, но никак не со злобой или разочарованием из-за неудачного покушения, которое с треском провалилось. Хотя как сказать… Одного лишь взгляда в глаза девушки было достаточно, чтобы семя сомнения начало прорастать у меня в груди. Возможно, меня назовут дураком и скажут, что я оправдываю преступницу, которая давным-давно должна была сидеть за решёткой и отбывать наказание за покушение на жизнь человека, однако я так не считаю. И сейчас я жалею лишь об одном, что семь лет назад не дал делу хода и замял его. И сделал я это лишь с одной целью – чтобы очевидная вина Виктории не была доказана. И я принял решение отпустить девушку, отпустить ту, которую когда-то люблю больше жизни. – Дьявол! – бью кулаком по стене. А ведь в тот момент и представить не мог, что следствие может оправдать Викторию. Я совершенно не думал в ту сторону, ведь все косвенные улики указывали на обратное. Хочется рвать волосы со своей головы. Если бы я только сумел полностью восстановить в своей памяти события того дня, я бы сумел сказать наверняка, виновата Виктория или нет… Но, кажется, это невозможно, ведь за долгие семь лет в моём сознании нет и единого намёка на прояснение. Достаю телефон и набираю начальника моей службы безопасности – Михаила. Павел Андреевич, здравствуйте, – спустя несколько гудков в трубке раздаётся голос безопасника. – Михаил, здравствуй. Подними из архивов дело о покушении на меня. – Н-но, – немного запинается, – вы же приказали спрятать все бумаги на самое дно и ни при каких условиях не возвращаться к ним. Такой приказ и в самом деле был. Как я уже сказал ранее, когда все стрелки указывали на Викторию, я сделал всё возможное, чтобы быстро замять дело. – Да, Михаил, всё верно. Но обстоятельства изменились. Мы проведём ряд некоторых мероприятий, в ходе которых опровергнем, ну или окончательно докажем причастность Виктории к покушению на мою жизнь. – Скорее второе… – Не знаю, есть сомнения. В общем, ты, Михаил, меня понял. И смотри, чтобы ни одна живая душа не знала, что мы возобновляем дело. Тебе помощники не нужны, ты и сам замечательно справишься. – Не уверен, – нервный смешок срывается с губ подчинённого. – Павел Андреевич, вы, конечно, простите меня, но доказательной базы у нас катастрофически мало. У нас всё как указывало на Викторию Владимировну, так и указывает. И все наши доводы базируются лишь на одном: на ваших словах. Может быть, у вас какие-то ещё мысли по этому поводу? А то я, честно сказать, в смятении. А ведь безопасник прав. Вся доказательная база основана на моих воспоминаниях, которыми я, по своей глупости, лёжа в полуобморочном состоянии, поделился со следователями. Камер в моём доме нет. И версию, что в мой особняк проникли, рассматривать невозможно. А камеры наружного наблюдения чудовищным образом не писали в тот день. Очевидно, что злоумышленник побеспокоился о своей безопасности и всё отключил. Но во всей этой, казалось бы, полной чёрных пятен истории есть ещё один момент, который я упорно игнорирую: родинка. Чёртова родинка, которая каким-то непонятным образом, но проникла в мои воспоминания. Я семь лет ломал голову. Семь лет прокручивал чёртово воспоминание, и ничего. Казалось бы, это такая глупость, но нет. Я точно помню, что губами наткнулся на родинку на шее девушки, но вот в чём загвоздка: на теле Виктории нет ни единого изъяна, ни единого прыщика или родинки. – Михаил, помнишь, я рассказывал тебе про родинку? – Да, Павел Андреевич, но это не дало никаких результатов. Мы не можем подозревать каждого человека, на чьей шее есть родинка. – Ладно, Михаил, работай потихоньку. Я понимаю, что информации у нас мало, но работаем с тем, что есть. Прощаюсь с безопасником и кладу трубку. – Павел Андреевич, – ко мне обращается медсестра, – я правильно понимаю, что к Надежде пришла мама? – Верно. – Поторопите её, пожалуйста. Девочке через двадцать минут на процедуры. Утвердительно киваю в ответ, встаю и иду в сторону палаты дочери. – Не хочу. Снова загадаю папу… Буду тратить свои желания до тех пор, пока он не придёт, – едва различимый детский голос доносится до меня из-за двери. На душе начинают скрести кошки. Маленькая Надежда мечтает о полноценной семье. Об отце, которого у неё никогда не было… Легонько толкаю дверь и перешагиваю через порог палаты. Словно в каком-то забвении останавливаюсь в проходе. На скрип дверной петли Виктории резко оборачивается и смотрит прямо мне в глаза испуганным взглядом.