Глава 9. Мирослава

Меня колотит. Я, аккуратно прижимая к себе кукольное тельце, которое все горит, сажусь на заднее сиденье автомобиля. У малышки высокая температура, болит живот, и ее стошнило несколько раз. Не знаю, насколько я права, но мне кажется, что так быстрее, чем ждать “скорую”. – Какая детская больница ближайшая отсюда? – спрашиваю, бережно устраивая хнычущую Аню у себя на коленях. – Морозовская, – бросает он вместе с сострадательным взглядом на ребенка. – Едем, – киваю я. – Быстрее, но старайся не трясти, – прошу я Ваниного водителя, которого вижу первый раз в жизни. – Хорошо, Мирослава Анатольевна, – кивает, и мы трогаемся. Надо бы позвонить Ване, но я боюсь отвлечься от малышки, которая уже только тихо бредит. Я склоняюсь над ней и разбираю одно-единственное слово, которое снова и снова слетает с сухих губок бантиком: – Мамочка… мамочка… – Я здесь, солнышко, – улыбаюсь через силу, укладываю руку на горячий лобик и осторожно поворачиваю голову девочки набок на тот случай, если малышку будет тошнить. – Т-с-с. Все хорошо, мама здесь. Я закатываю глаза, чтоб не разреветься. Безумно жалко ребенка, и лезут мысли о моем сыне. Он в чужой стране, непонятно с кем, и, наверное, так же зовет маму, думает, что я его бросила. Если моему мальчику будет плохо, кто погладит его по спинке, кто будет рядом, кто сделает все, лишь бы его спасти, если мой ребенок вдруг заболеет? Нас встряхивает на лежачем полицейском, и я крепче обхватываю тельце ребенка, чтобы ей не было так больно, и у меня кровь в жилах стынет. А что, если аппендицит? – Осторожнее вези! – шиплю я. – Извините, Мирослава Анатольевна, – я вижу капельки пота на его бритом затылке. – Пять минут осталось. Как она? – Вези, – отзываюсь я, поглаживая ребенка по растрепанным волосам. Он замолкает, и эти бесконечные пять минут мы едем в полной тишине. Наконец, я на ватных ногах, с бешено колотящимся сердцем бегу с ребенком на руках к дверям больницы. Водитель обгоняет нас, придерживает двери, расчищает путь в приемное отделение. – Что случилось? – спрашивает мужчина-медик с очень уставшим лицом, забирая у меня Аню и укладывая ее на кушетку. – Боли в животе, жар… – перечисляю я, застыв взглядом на бледном кукольном личике с подрагивающими веками. – Рвота? – смотрит на меня поверх очков. – Была. Дважды, – спохватываюсь я. – Все же с ней будет хорошо? Прибегают еще люди в медицинской форме, обступают ребенка, не замечая меня. Я слышу обрывки фраз про тот самый «острый» живот, про перитонит и ежусь от липкого страха. Почему-то всплывают тупые вопросы: «Что я скажу Ване?», “Что будет, если?..”. Опять не уберегла его ребенка. Так каждый раз, когда я остаюсь одна. Без него. Ни на что сама неспособна. Боже… – Куда вы ее? – хватаю доктора за рукав, когда каталку стремительно куда-то увозят. – В операционную, мамаша, – отмахивается от меня. – Не мешайте. Привезите документы ребенка и ждите. – Все же будет хорошо? – спрашиваю опять. Мне не отвечают. Я бессильно плюхаюсь на металлический стул, когда кушетка скрывается за ближайшими распашными дверями. Сижу так не знаю сколько времени, а потом достаю из кармана плаща телефон, набираю Ваню. – Да, – слышится в трубке его голос. Он на винте. Это слышно даже в одном-единственном слове. Так отчетливо. Я слишком хорошо его знаю: до звука, до слога, до самой мелкой реакции. Мне хочется в это верить. Хочется думать, что он не изменился за эти годы так сильно, что мои знания стали бесполезны. – Вань, я в больнице, – проговариваю, понимая, что пугаю такой неопределенной формулировкой. – Что случилось? – в его вопросе нет требовательности, только сочащееся через динамик беспокойство. – Ане стало плохо. Я привезла ее в Морозовскую, – проговариваю быстро, сквозь кашу во рту и кисель в голове. – Что-то серьезное? – тут же собирается он. – Я не знаю, – мне на плечи падает такая невероятная тяжесть. – Ее увезли в операционную. Кажется, аппендицит. Я так поняла по разговорам врачей и симптомам. – Будь там, держи руку на пульсе, – тут же реагирует мой бывший муж. – Я скоро буду. Ты где? – Где регистратура, – отвечаю я, осмотревшись и заметив стойку, у которой толпятся люди. – Вань, они документы просили, а я забыла взять их у няни. Не догадалась. – Тебя Стас привез? – спрашивает тут же. – Да, наверное, – киваю, будто он видит. – Слушай, прости, я ни в чем не разбиралась. Схватила ребенка, понесла, а няня уже договорилась с водителем. – Все хорошо, Слав, – выдыхает он, старается быть мягче. Я представляю вздутую венку, которая пульсирует сейчас у него на лбу. – Стас подвезет документы, и я тоже сейчас приеду. – Он замолкает, мне даже кажется, что звонок прервался, но вдруг Ваня выдает всего одно слово: – Спасибо. – Неужели ты подумал, что я могу бросить больного ребенка? – усмехаюсь нервно. – Нет, не думал, – тяжело вздыхает. – Но для меня это многое значит. Будь там, я скоро. Я жду. В голове все смешалось: беспокойство за собственного сына переплелось со страхом за девочку, которую я знаю менее пяти часов. Муторно, тяжело в груди. Я не могу сидеть на месте. Хожу туда-сюда как сумасшедшая, мешаю суетящимся вокруг людям. – Слава, – окликает меня любимый голос. Оборачиваюсь, вижу Ваню, который спешит ко мне, и мне становится так легко. Когда он рядом, появляется надежда. – Вань, – бросаюсь к нему на шею, обнимаю, льну к широкой груди, словно и не было всех этих лет не вместе, будто рефлекс какой сработал. И даже не один. – Уже почти час там, и никто еще не вышел, ничего не сказал. Он гладит меня по волосам, ничего не отвечает. Берет за руку и тянет в более-менее укромный закуток рядом с автоматом с напитками. Ваня сажает меня на противное металлическое сиденье, а сам опускается на корточки передо мной, ловит мои кисти, которые проделывают какие-то хаотичные движения, и зажимает их между своими большими горячими ладонями. – Ты все правильно сделала, – говорит он, заглядывая мне в глаза. – Ты быстро довезла. Непонятно, сколько бы ждали скорую. Я всхлипываю, вспомнив ее жалобное «мамочка», склоняюсь и прижимаюсь своим лбом к его. – Все же будет хорошо? – Будет, – уверенно отвечает он, крепче сжав мои кисти. – Аню врачи спасут. Сашу я скоро верну. Я все сделаю, Слав. Все будет быстро. Парни найдут его, заберут и привезут домой. А вся юридическая фигня потом. – Это безопасно для Саши? – пугаюсь я, вспомнив, что Эльдар завязан на криминал. – Его безопасность на первом месте, – подносит мои дрожащие руки к губам, целует их невесомо. – Я все сделаю. Доверься мне, Слав. – Доверяю, – по щекам льются горячие слезы. – Доверяю. Он смотрит на меня своими темнеющими глазами, в которых столько тоски и сожаления, трется кончиком носа о мои подрагивающие пальцы, согревает их своим дыханием. – Прости меня, Слав. – За что? – не понимаю я, отупевшая от этой внезапной, щемящей близости. Он тяжело вздыхает, кладет мои руки мне на колени. – За то, что разрушил наш брак, – усмехается Ваня, а его лицо искажает болезненная гримаса. – За то, что поверил, дебил, в твою ложь. – И ты прости за то, что сына скрыла, – всхлипываю я. – Ты его сохранила, – проговаривает он, поднимается и садится рядом со мной, обнимает за плечи и прижимает к себе. – Все будет хорошо. Сначала дети, а потом все наши «терки».