Глава 4

Ян произнёс это не громко, но голос его резанул тишину, как нож. И в тот же миг всё вокруг замерло. Ложка застыла в руке Игоря, официант как будто намертво приклеился к полу с подносом, а я… я почувствовала, как внутри всё оборвалось. Как будто сердце соскользнуло вниз, в живот, в пустоту, и там застыло.

Я не ответила сразу. Просто посмотрела на него. Прямо. Без испуга, но и без вызова. В глазах, наверное, что-то мелькнуло – шок, может, гнев, может, всё сразу. Но голос был спокойным:

– Да. Это мой сын.

Алёша, сидевший рядом со мной, уткнулся в тарелку и не понял, что происходит. Только дернул плечом, когда я погладила его по спине.

Ян всё так же стоял, не садился. В глазах – нечто странное. Смесь узнавания, тревоги, удивления и чего-то ещё, чего я не могла сразу прочитать. Он смотрел на ребёнка. Не на меня – на него. Долго. Слишком долго.

Игорь кашлянул и поднялся:

– Ян, ты чего замер? Проходи, садись.

Он осёкся, потому что понял: что-то не так. Даже он, не знавший ничего, почувствовал. Атмосфера изменилась. Сгустилась.

– Мы… уже знакомы, – сказал Ян, не отводя взгляда от Алёши. – Очень хорошо.

Я почувствовала, как у меня под кожей пошёл жар. Медленно, исподтишка, но неостановимо. Игорь повернулся ко мне:

– Олесь?

Я заставила себя улыбнуться.

– Мы давно не виделись, вот и удивились. Ян… старый знакомый. Из тех времён, когда я ещё в Москве не жила.

Ян всё так же молчал, как будто вычитывал из лица Алёши что-то нужное ему одному. Потом медленно перевёл взгляд на меня:

– Сколько ему?

Я не хотела отвечать. Никакой частью души. Но выдохнула:

– Почти три.

Он сжал губы, отвёл взгляд. Как будто всё понял. Как будто вдруг весь этот ресторан, ужин, музыка, люди – исчезли. Остался только он и осознание того что мой сын может быть также и его.

– Официант, можно счёт? – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Мы уже всё.

После ужина в ресторане я еле сдерживала дрожь в пальцах. Алёша прижимался ко мне в такси, уткнувшись носом в мой шарф, и тихонько сопел. Он устал, заснул на полуслове, как только мы сели в машину. А у меня в голове крутился один и тот же вопрос: зачем? Почему именно сейчас? Почему он вернулся?

Я не ответила на него ни тогда, ни позже, когда мы с сыном уже вошли в квартиру. Раздела его, переодела в пижаму, аккуратно уложила в кроватку. Он зашевелился, уткнулся лбом в мою ладонь, как всегда, когда искал успокоения.

А я сидела рядом, не отрывая от него глаз. Смотрела и пыталась унять паническую дрожь. Всё это было неправильно. Весь сегодняшний вечер, каждый взгляд, каждое слово – как хрупкое стекло, на котором появились трещины. Ян. Его голос. Его лицо, когда он посмотрел на сына. Его шок. Его вопрос.

И теперь я не знала, чего ждать. Будет ли он действовать? Потребует встреч? Начнёт копать, узнавать? Или исчезнет снова, оставив после себя разрушения, как когда-то?

Я встала, укрыла Алёшу и пошла на кухню. Поставила чайник, но так и не заварила чай. Просто сидела за столом, сжимая холодную кружку в ладонях. Всё внутри сжималось от страха. Я снова была той самой девчонкой, которую бросили. Только теперь – с сыном на руках.

Я вспоминала, как всё это было. Ту первую ночь. Тот разговор. Слова, которые он бросил мне через плечо: «Я устал. Не вижу с тобой будущего». И вот он снова здесь. Смотрит. Узнаёт. И я знаю – с этого момента всё изменится.

Я легла поздно. Укрылась с головой, как в детстве, будто одеяло может защитить от мира. Но сон не шёл. Только воспоминания. И страх. За себя. За сына. За то хрупкое «всё», что мы с таким трудом построили.

А утром он пришёл. Без предупреждения, без звонка. Просто распахнул дверь моего небольшого офиса, где я только села за стол с чашкой остывшего кофе.

– Нам нужно поговорить.

Я вздрогнула. Сердце пошло в пятки, но лицо сохранило спокойствие.

– Ян. Ты не записывался. У меня рабочий день.

Он захлопнул дверь за собой и прошёл внутрь, даже не оглядевшись. Чужой в моём мире. Но с таким видом, будто имеет право.

– Ты не скажешь мне, как ты могла?!

Я села ровно, сложила руки на столе.

– Прошу, говори тише. У нас вторая комната вся стеклянная, сотрудники на месте.

– Тебе есть дело до сотрудников? – он обошёл стол и встал рядом, слишком близко. – А до меня тебе было дело, когда ты утаила от меня, что у меня есть сын?!

Я медленно встала, глядя ему в глаза.

– Алёша – не твой сын.

Он засмеялся. Сухо, зло.

– Не держи меня за идиота, Олесь. Ты серьёзно думаешь, я не узнаю собственное лицо в ребёнке? Он – копия. Даже губы те же. Глаза.

– Он не твой, – повторила я твёрже. – Ты ушёл. Ты тогда сам отказался от всего. От меня. От будущего. У тебя не было права знать.

Он впился в меня взглядом.

– Я бы не ушёл, если бы знал. Ты даже не дала мне шанса.

– А зачем? Чтобы ты бросил нас вдвоём?

– Ты не знаешь, чего я хотел. Ты решила за меня. Ты украла у меня три года. Три года, Олеся!

– А ты украл у меня всё, Ян! В ту ночь, когда встал, развернулся и вышел. Я тебя умоляла? Плакала? Говорила: не уходи? Нет. Я просто осталась. С ребёнком. Без денег. В халате на кухне. Помнишь?!

Он молчал. Но в глазах – шторм. Виноватый? Нет. Обиженный. Яростный. Тот самый Ян, который не умеет терять.

– Я хочу видеть его, – выдохнул он. – Я не прощу тебя. Но я не дам тебе вычеркнуть меня из его жизни.

Я обошла стол, подошла к двери и открыла её.

– Уходи. Сейчас. Или я вызову охрану.

Он не сдвинулся с места.

– Думаешь, я остановлюсь?

– Думаю, тебе стоит хорошенько подумать. Не о себе. О нём. Он ещё маленький. И он не заслуживает того, чтобы кто-то врывался в его жизнь, не зная, чего хочет.

Он стоял так ещё несколько секунд, потом всё же вышел. Глухо хлопнув дверью.

Я же осталась одна. Прижалась лбом к стеклу. И только тогда позволила себе дрожь.

Он всё узнал. Он вернулся. И это – только начало.

Прошло всего несколько минут – может, десять, может, меньше – и дверь снова открылась. Я вздрогнула, сердце грохнуло. Но это был Игорь. В руке – два стаканчика кофе. На лице – привычная лёгкая улыбка.

– Я закинул Марине макет рассадки, – сказал он, подходя ближе. – Она в восторге. Кофе возьмёшь? Или ты уже?..

Я молча протянула руку. Взяла стакан, чуть не пролив. Пальцы дрожали, и я надеялась, он этого не заметит. Но Игорь вдруг наклонился, заглянул мне в глаза.

– Всё нормально?

Я кивнула. Неуверенно. Соврала.

Он сел напротив, молча открыл блокнот, перелистал пару страниц. Но я видела, как он на меня смотрит. Наблюдает. Молчит, но считывает.

– Олесь…

Я подняла глаза. Он закрыл блокнот, отложил в сторону. Смотрел прямо, спокойно, но серьёзно.

– Я не идиот. И не слепой. Я видел, как ты сжалась, когда он зашёл. Видел, как ты выглядела, когда он ушёл. Я не прошу объяснений. Но если ты хочешь – я рядом. Если не хочешь – я всё равно останусь рядом. Просто скажи.

Я впервые за последние часы почувствовала, как ком подступает к горлу. Не от страха. От облегчения. От тепла.

– Ты прав, – прошептала я. – Это не просто клиент. Это Ян. Мой… бывший. Отец Алёши.

Игорь не шелохнулся. Только взгляд стал внимательнее. Чуть мягче.

– Я догадался, – тихо ответил он. – Вчера, когда он спросил про сына. Ты так напряглась, что всё стало ясно. А потом, когда он сел… он смотрел на тебя, будто знает слишком много. Я почувствовал.

Я кивнула.

– Я не говорила ему. Тогда. Когда он ушёл, я уже знала, что беременна. Но… – я сглотнула. – Я испугалась. Он сказал, что устал, что не видит со мной будущего. Я не смогла. Не хотела умолять. Не хотела, чтобы остался только из-за ребёнка. Это было… слишком больно.

Игорь сидел молча. Слушал. Не перебивал.

– Я уехала. Жила у мамы. Родила Алёшу. Поднимала его одна. Потом вернулась. Всё начинала с нуля. С копеек, с подработок, с заказов по сарафанному радио. А теперь он здесь. Пришёл. Увидел сына. Узнал.

– Он имеет право знать, – мягко сказал Игорь. Не обвиняя. Просто как факт.

– Да, – кивнула я. – Но мне так страшно. Я боюсь, что он попробует забрать его. Что влезет в нашу жизнь. И всё разрушит. Алёша не знает его. Он – мой. Только мой. Я не хочу, чтобы он снова страдал.

Игорь отодвинулся от стола, подошёл ко мне, присел на корточки. Его ладони легли на мои руки, тёплые, надёжные.

– Я не знаю, что между вами было. И не собираюсь лезть туда. Но я знаю одно: ты сильная. Ты справилась. Подняла сына. Построила жизнь. И я рядом, если нужно будет плечо, помощь, хоть что. Просто знай – ты не одна.

Я зажмурилась, сдерживая слёзы. Но всё равно они скатились по щекам. Я сжала его пальцы. Ничего не сказала. Только дышала. Тихо. Тяжело. Но уже не в одиночестве.

***

Вечером, когда я приехала домой, Алёша уже спал. Я поцеловала его в лоб, поправила одеяло. Он чуть шевельнулся, пробормотал что-то сквозь сон. Маленький мой.

Я присела рядом, провела пальцем по его щеке.

– Никто тебя не заберёт. Никто. – прошептала я. – Ты – мой. Моя сила. Моя жизнь.

Слёзы снова накрыли. Но это были другие слёзы. Не от страха. От любви. От того, что я всё ещё борюсь. И не позволю прошлому снова сломать нас.

***

Он не появился ни на следующий день, ни через день. Телефон молчал. Ни одного письма. Ни одного звонка. И всё же я чувствовала – это затишье. Ян не из тех, кто уходит навсегда. Не тогда, когда его зацепило. А его зацепило. Я видела это в его глазах.

На третий день я отвозила Алёшу в садик. На полпути – сообщение.

«Я не шучу, Олеся. Ты не сможешь меня игнорировать. Мы должны поговорить. Серьёзно.»

Я стиснула руль так, что побелели костяшки. Сердце ухнуло в живот. Алёша пел что-то себе под нос на заднем сиденье. А у меня в голове только одно: «Началось.»

Вечером – второе сообщение.

«Я всё узнаю. Я хочу пройти тест. И я это сделаю. С твоего согласия или без.»

Меня трясло. Он всегда был таким – уверенным, пробивным. Ян никогда не бросал начатое. А теперь он решил, что начал сражение. И я была его целью.

Через день он стоял у дверей детского сада.

В дорогом пальто, как будто сошёл с обложки. Холодный, как зима, в которой он когда-то меня оставил. Я сразу поняла – он не просто мимо проходил. Он знал, что мы здесь.

– Ты с ума сошёл? – подлетела к нему. Алёша вцепился в мою ладонь, как в якорь.

– Всего лишь пришел поговорить с матерью своего сына, – бросил он, даже не моргнув.

– Ты что творишь?! Перед садиком?! При людях?!

– Мне плевать. Зато тебе не плевать, раз ты скрыла от меня ребёнка, – Ян стоял спокойно, но в голосе – металл.

– Это не твоё дело, – прошипела я. – Ты ушёл. Ты всё бросил. И теперь не имеешь права возвращаться, как будто ничего не было.

– Я имею право. Потому что это мой сын. И ты это знаешь, как и я. Три года, Олеся. Ты украла у меня три года.

– Украла?! – я сорвалась. – Ты украл у меня жизнь, Ян! Когда встал и вышел, как чужой. Когда сказал, что я тебе больше не нужна! Я была беременна, чёрт возьми! Ты хоть представляешь, КАК это – остаться одной, без гроша, с животом, и никому не сказать? Потому что стыдно! Потому что страшно!

Он молчал. Только губы дрогнули. Первый раз – неуверенность. Первый раз – трещина в броне.

– Ты могла сказать, – тише, но упрямо.

– А ты мог остаться, Ян! Хоть на одну чёртову ночь! Хоть на день! Но ты выбрал выйти за дверь и забыть! Так не смей сейчас приходить ко мне с обвинениями!

Алёша зашевелился, глаза округлились. Я опустилась к нему на корточки, провела по его щеке.

– Всё хорошо, солнышко. Просто дядя ошибся.

Я встала. Смотрела на Яна снизу вверх, но чувствовала себя выше него.

– Уходи. Сейчас. Или я вызову полицию.

– Я не отстану. Ты знаешь это, – его голос стал тихим, опасным.

– Тогда готовься к войне, Ян. Потому что я – тоже не из тех, кто отступает.

Он развернулся. Ушёл. А я стояла посреди улицы, с дрожащими пальцами и огнём в груди.

Он начал. А я… я просто не дам ему разрушить всё, что я строила три года.

Я защищу сына. Даже от его отца.

Ян

Марина сидела напротив, аккуратно перелистывая меню, будто выбирала инвестиции, а не ужин. Её брови были чуть приподняты, губы поджаты – сосредоточена, идеальна, рациональна. И абсолютно не моя.

Я смотрел на неё, как через стекло. Пять лет назад я бы назвал её идеалом. Красивая, умная, без истерик. Умеет держать себя в руках. Надёжная. С ней удобно. Без качелей, без слёз, без «давай поговорим». Мы обсуждаем рабочие вопросы так же, как бронируем ресторан для нашей свадьбы – чётко, без эмоций.

Но всё, о чём я думал последние трое суток, – это глаза Олеси.

Как она поднялась из-за стола, как закрыла передо мной дверь. Как смотрела, будто я был чем-то чужим, посторонним. Хотя я отец её ребёнка. Моего сына. Моего, мать твою, сына.

– Ян, ты меня слушаешь? – голос Марины был мягким, но в нём проскользнула раздражённость.

– Что? Да. Конечно.

– Я говорю, может, отдадим съёмку свадьбы ребятам из MotionLab? Они делали проект для нашей конференции, помнишь?

Я кивнул на автомате. Мне плевать. На видео, на торт, на цветы. Всё это пустое. У нас не свадьба. У нас – сделка. Бизнес-сделка с красивой упаковкой. Мы оба понимали, что не про чувства речь. Мы взрослые. Рациональные. Холодные. Слишком холодные, чтобы строить что-то настоящее.

Когда-то я думал, что это удобно. Что мне этого достаточно. Мне не нужно бурь. Не нужно рыданий на кухне, истерик под дверью. Мне нужна была женщина, которая не требует. Которая не спрашивает, почему я молчу. Не лезет в душу. Я выбрал Марину – и получил ровно то, что хотел.

Но потом я увидел Олесю.

Олесю – не ту, которую я бросил на съёмной кухне, в растянутом халате, с глазами, полными боли. А Олесю – уверенную, сдержанную, с прямой спиной. Женщину, за плечами которой – что-то гораздо большее, чем просто успех. Своя компания. Своё имя. Своя чёртова сила.

И сын.

Он уткнулся в неё тогда, у детского сада, как в крепость. Как в единственный безопасный остров. И я понял – я там лишний. Я чужой в том мире, который должен был быть моим.

– Ян, – Марина отложила меню. – Что происходит? Ты стал… другим. Молчаливый. Раздражённый. Тебе вообще интересно?

Я взглянул на неё. Хотел соврать. Сказать, что да. Что всё под контролем. Что это просто нервы. Но не смог.

– Я не знаю, – честно сказал я.

Марина кивнула. Без обиды. Как будто всё и так знала. Ей не нужно объяснять. Она видит. Чувствует. Не вмешивается. Просто делает свою часть. Я уважаю её за это. И в то же время – ненавижу себя за то, что думаю не о ней.

Мы заказали ужин. Я ел машинально. Каждый кусок – безвкусный. Каждый глоток вина – как вода. А в голове снова звучал голос Олеси. Её дрожащий голос, когда она сказала: «Ты украл у меня всё». И взгляд. Как у женщины, которую предали. Как у матери, которой пришлось всё тянуть одной.

А я и правда украл. Своим уходом. Своим молчанием. Своим равнодушием. Тогда я просто встал и ушёл. Потому что мне стало тесно. Потому что я испугался.

Теперь – я тот, кто хочет обратно. Кто сидит напротив женщины, с которой женится через пару недель, и думает не о свадебном меню, а о том, как впервые взять за руку своего трёхлетнего сына. Как заглянуть ему в глаза и сказать: “Привет. Я твой папа.”

Папа. Господи, как это звучит. Неожиданно. Но до дрожи желанно. Мне больно, что я пропустил его первые шаги, первое “мама”, первые падения, первые игрушки. Я хочу всё это догнать. Если бы можно было просто повернуть время назад… но нет. Есть только сейчас.

Марина говорила о локации для фотосессии, а я всё смотрел в окно. Там, за стеклом, начинался мой настоящий путь. Только вопрос – не поздно ли я туда свернул.

Олеся

Я поставила чайник и прислонилась лбом к кухонному шкафчику. Дышала медленно, будто старалась не расплакаться снова. Казалось, внутри всё сжалось в один тугой узел. Сердце колотилось, как в первый день, когда я осталась одна в Москве – с пустым холодильником, ребёнком под сердцем и телефоном, который больше никогда не зазвонит от него.

Но он вернулся.

И теперь, спустя три года, требует то, на что, как я считала, у него больше нет права.

Я потянулась к телефону и набрала маму. Голос дрожал, пока гудки тянулись один за другим. Наконец она ответила, сразу по голосу поняв, что я не просто «звоню поболтать».

– Олесь? Что случилось?

– Мам… – я закрыла глаза. – Он вернулся. Ян.

– Что значит вернулся?

– Он знает, мам. Про Алёшу. Узнал. Теперь требует общаться. Видеться с ним. Через суд пойдёт, если надо…

Мама молчала несколько секунд. Потом тихо, спокойно:

– И ты что?

– А что я? – я сжала переносицу. – Он женится, у него невеста, успешная, холодная, идеальная. Свадьба через пару недель, а он вдруг решил, что ему срочно нужно знать ребёнка, которого он даже не признал. Мам, я не понимаю, зачем он лезет? Зачем ему это всё? Пусть живёт своей новой жизнью, рожает своих новых детей… Зачем трогать нас?

– Олесь…

– Он был уверен, что я всегда буду той… растерянной. Что я всё забуду, как только он снова посмотрит на меня. А я – нет, мам. Я не забуду. И не прощу.

– А ты боишься, что он заберёт Алёшу?

– Не заберёт, конечно. Но ты бы видела, как он на него смотрел. Мам… он узнал себя в нём. И я… я испугалась. До дрожи. До тошноты.

Я села за стол, подперла голову рукой.

– Знаешь, что самое обидное? Он думает, что может просто вернуться – и стать отцом. Что годы можно стереть, как пыль с полки. А я помню каждую ночь, когда Алёша плакал. Каждую копейку, которую я откладывала, чтобы купить ему ботинки. Я не хочу, чтобы он врывался и рушил всё, что я построила.

Мама вздохнула в трубку:

– Олесь, ты сильная. Ты справилась без него. И справишься сейчас. Просто не забывай: ты не одна. У тебя есть сын. Есть я. И ты имеешь право решать, кого впускать в свою жизнь, а кого – нет.

– Я не знаю, как с этим быть, мам. Я всё ещё злюсь. Всё ещё обижена. И мне стыдно, что я чувствую что-то… что-то вообще. Он не имеет на это права. Ни на нас. Ни на меня. Ни на моё сердце.

Я услышала, как мама на том конце линии улыбнулась.

– Значит, тебе не всё равно.

– Я… – я зажмурилась. – Мне не всё равно, что он пришёл не тогда, когда было страшно. А когда стало тихо.

– Ты всё делаешь правильно, доченька. Просто не позволяй себе забыть, через что ты прошла.

Я молчала. Просто слушала мамино дыхание, пока чайник закипал.

И знала – завтра я всё равно встречу его взгляд.

Но уже не девчонкой, которую он когда-то оставил. А женщиной, у которой есть за кого сражаться.

Ян

С тех пор как я впервые увидел сына, в моей голове что-то сдвинулось. Я не мог спать, не мог сосредоточиться на работе, и даже не пытался делать вид, что всё нормально. Потому что не было нормально. Потому что я внезапно понял, что потерял три года его жизни. Три года, за которые я мог бы услышать его первый смех, увидеть первые шаги, сказать ему, что горжусь им. Но я даже не знал, что он существует.

Олеся решила, что имеет право скрыть от меня ребёнка, моего ребёнка. И хотя я понимал её злость, её обиду, всё равно не мог простить. Себя, её, ситуацию. И уж тем более не собирался отступать.

Утром я отменил все встречи и вызвал юриста. Он молча положил на стол бумаги, объяснил, что делать дальше. Его взгляд был внимательным, оценивающим, но никаких лишних вопросов он не задал. Только спросил спокойно:

– Вы понимаете, Ян, что после того, как мы это начнём, пути назад уже не будет?

Я кивнул, даже не задумываясь.

– Я потерял слишком много времени, больше не намерен терять ни дня.

Он кивнул в ответ, протянул бумаги, и я поставил подпись, чёткую и твёрдую, не чувствуя ни малейшего сомнения. В тот же день курьер доставил Олесе уведомление о моих намерениях. Я знал, что она будет в ярости, но другого выхода не видел. Она не давала мне даже шанса, поэтому я вынужден был сделать первый шаг сам.

***

К вечеру я уже стоял возле её бизнес-центра, зная, что Олеся выйдет именно сейчас. Я намеренно выбрал именно это место, где она не сможет избежать разговора. Где ей придётся посмотреть мне в глаза и выслушать.

Когда она вышла, сердце сжалось болезненно. Стройная фигура, чёткая походка, уверенный взгляд – это была не та девушка, которую я когда-то бросил. Это была женщина, сильная и холодная, которая прекрасно знала себе цену. Женщина, которая не нуждалась во мне.

Она замерла, увидев меня, и её взгляд мгновенно стал жёстким.

– Теперь будешь подкарауливать меня у дверей? – холодно спросила она, подходя ближе.

– Я отправил тебе документы. Ты их получила?

Она слегка приподняла подбородок, глядя прямо в глаза.

– Да, получила. Но думала, что даже ты на такое не решишься.

– У меня не было другого варианта, ты ведь не хочешь говорить нормально.

Она усмехнулась резко, нервно, почти зло.

– А что для тебя «нормально»? Это когда ты исчезаешь на годы, а потом появляешься и требуешь свои права?

– Я не требую, – резко оборвал я её. – Я прошу. Дай мне увидеть его. Я должен знать своего сына.

Она смотрела на меня долгую секунду, в глазах мелькнула боль, которую она попыталась спрятать.

– С чего ты взял, что можешь вот так просто вломиться в нашу жизнь и начать требовать? Где ты был, Ян? Когда я не спала ночами? Когда Алёша болел и плакал по ночам, где ты был тогда?

Я стиснул зубы, чувствуя, как меня захлёстывает чувство вины. Оно сжигало меня изнутри, но я не отвёл взгляда.

– Я не знал, Олесь. Ты ведь сама решила за нас обоих. Я не оправдываюсь. Но дай мне хотя бы шанс.

Она отвернулась на секунду, прикрыв глаза, как будто ей было слишком больно смотреть на меня.

– Ты хочешь просто прийти и забрать его? Сделать вид, что всё нормально?

– Нет. Я хочу быть отцом, которого у него никогда не было. Я хочу знать, что он любит, чем живёт, о чём мечтает. Я не собираюсь ничего рушить, только исправить то, что сам сломал.

– Исправить? – голос её дрогнул. – Думаешь, можно так просто стереть прошлое?

– Нет, – тихо ответил я. – Но мы можем попробовать построить что-то новое.

Она смотрела на меня долго, словно решая какую-то сложную задачу в уме, потом тяжело вздохнула.

– Ладно, Ян. Я дам тебе один шанс. Завтра после сада у нас будет час до кружка. Ты увидишь его. Один раз. Но только при мне.

Я почувствовал облегчение, будто с груди сняли тяжелый камень.

– Спасибо, Олесь.

Она покачала головой, отвернулась, словно не хотела, чтобы я увидел её глаза в этот момент.

– Не благодари заранее. И не подведи меня, Ян. Если хоть что-то пойдёт не так…

– Всё будет нормально, – заверил я её.

Она промолчала, просто развернулась и пошла прочь, а я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.

***

Домой я вернулся совершенно разбитый. Сел на диван и закрыл глаза, пытаясь понять, что вообще произошло. В голове снова и снова прокручивал наш разговор, пытаясь найти ответ: правильно ли я поступаю?

Да, она права, я виноват. Я бросил её тогда, не дав даже шанса объясниться. Просто ушёл, испугавшись ответственности, сложностей, её слёз. Но сейчас я хотел только одного – быть рядом с сыном. Узнать его. Быть частью его жизни. Потому что теперь я точно знал: я не просто «мужчина, который ушёл». Я отец.

Завтра я впервые увижу его в качестве сына. Поговорю с ним. Посмотрю ему в глаза. И даже если он пока не поймёт, кто я такой, я докажу ему, Олесе и самому себе, что способен исправить всё, что натворил.

А ещё я прекрасно понимал, что у меня всего один шанс. Если я его упущу, второго не будет. И тогда я навсегда останусь чужим в жизни самого родного человека.

Но я не собирался проигрывать. Ни сейчас, ни позже. Не потому что мне важно выиграть. А потому что я наконец понял, что проиграть – значит потерять сына навсегда.

И этого я не допущу. Никогда.