Глава 24

Мирабелла

Рома громко хлопает дверью. Всегда.

Бум. Бум. Бум.

Как же это бесит!

Он словно специально сообщает мне таким образом, что ушел. Недовольный, раздраженный и неудовлетворенный.

Его постоянное желание потрахаться могло воодушевить меня вначале этого романа, но не сейчас, когда я больше похожа на надутый шарик с двумя сардельками вместо стройных ножек, которыми меня одарила природа.

А теперь и на животе и на ляжках отвратительные растяжки. Мне на себя смотреть тошно.

Беременность — отстой. И как это мама справилась с таким дважды? Для меня эта попытка — крайняя. Не хочу. Больше не хочу.

И постоянно хочется в туалет. Живот такой большой, а до даты родов еще несколько недель. От этого тошно. И в довершение ко всему человек внутри меня постоянно пинается — словно пытается оставить побольше гематом на внутренних органах.

Я не сильна в медицине, но уверена, что маленькому созданию внутри меня по душе отбивать чечетку на печени и почках, а сжать пятками мочевой пузырь, вынуждая меня снова и снова бежать справлять нужду.

— Класс, — ворчу, понимая, что очередная возможность засветиться в рекламе обламывается.

Несколько раз меня приглашали для работы, чтобы сняться моделью одежды для беременных, но получив снимки говорили, что я “не вписалась” в образ. Слишком откровенный взгляд, невозможность смягчить контуры лица, пухлые губы, ресницы. Я ругалась, требовала оплатить свою работу, но в лучшем случае получала половину от обещанных гонораров.

Рома тоже сидел дома, вместе мы почти никуда не ходили.

Он все ждал, что я буду готовить ему, стирать и содержать как Маша. Но я — не она. Разве не поэтому он в меня влюбился? Разве не для того я хотела заполучить его себе, чтобы он сделал мою жизнь лучше.

Я этого заслуживала больше, чем она. У нее и так все было!

И ход с ребенком сработал отлично — я могла бы дать Чернышёву именно то, что не могла моя умница-сестричка.

И все шло идеально до какого-то момента. Я просто не могу понять когда именно что-то пошло не так. Все стало рушиться будто башня Дженги, из основания которой вытащили очень важный кирпичик. Несущий всю нагрузку.

И что это? Деньги? Доверие? Любовь?

Чернышёв больше никуда не торопился в наших отношениях. Это раньше у него были планы на новую квартиру, машину, отдых и свадьбу. Он обещал, что как только расстанется с сестрой сразу женится.

Черт, да даже мой бывший муж решился на все быстрее. Он был просто как пять копеек, но слово свое держал.

Очередной пинок под ребрами и я шиплю от боли.

— Зараза. Ты можешь успокоиться, а?

Хочется выпить. Вино беременным полезно, но мне нужно что-то покрепче. Наверно идеальная и праведная Маша сейчас бы надрала мне уши и упала в обморок от одних только мыслей о подобном. Но мне все равно.

Всерьез раздумываю о том, чтобы добраться до припрятанной и початой бутылочки пятизвездочного, когда раздается звонок.

Мама. Опять будет плакаться о том, что не может дозвониться до отца, что ей тяжело и одиноко и просить меня переехать с Ромой к ней. Но нет — хуже, чем когда мы там жили с ней не было.

Но проигнорировать ее звонок не могу.

— Привет.

— Белла, дочка! Твой отец забрал свои книги. Представляешь?

— Представляю.

Кто бы мог подумать, что в моем кротком и подобострастном папочке проснется такой жестокий и мстительный мужчина.

Он выносил свои вещи из их с мамой квартиры постепенно. По одному наименованию за раз. По частям. Появлялся перед ней, собирал то, что ему нужно и уходил. Несколько раз мама плакала и умоляла его остаться. Едва ли в ноги не кидалась. Никогда не видела, чтобы она так унижалась.

Мерзкая сцена.

Со мной такого точно никогда не случиться. Так унижаться из-за мужчины — стыдно.

Потом она просто молча и терпеливо наблюдала. А он продолжал ее мучить.

— Ты не могла бы сегодня приехать и переночевать у меня? Мне очень одиноко. Знаешь, что твоя сестра не поддерживает со мной общение.

— Наверняка она занята.

— Конечно, — фыркнула мама. Если что-то и могло отвлечь ее от страданий из-за развода с отцом, так это мысли о новой должности и новом мужчине Маши. — Отхватила себе олигарха и теперь шикует за его счет, а Рома так и не оправился от развода.

То, что сестренка приглянулась ни какому-то ИПшнику, а самому Павлу Зарецкому чертовски меня удивило. Вначале я ржала и потешалась над этими сплетнями от мамы, но потом оказалось, что все правда и он не только проспонсировал ее тупой бизнес-проект, но еще и поставил во главе этой конторки.

И ведь Машка-то ничем не примечательная, старая, бездетная… вот на кой хрен она ему сдалась?

— Да не было еще развода. Он еще судится, — поправляю маму.

— В смысле не было? Мне Коля сказал, что они с Машей все. Видел он твоего Рому, — мама улыбается. — Папа за тебя переживает по-прежнему. Обещал ему шею начистить, если тебя и малыша обидит.

— Да нет, если бы Рома развелся я бы об этом узнала. Он бы меня сразу в ЗАГС отвел. Он обещал, — уверенно отвечаю, потому что он мне обещал.

Он ведь не стал бы меня обманывать и бортовать со свадьбой. Да, мне сейчас не до пышного торжества — огромный живот и грудь как у звезды порно испортят все фото, да и ни в одно приличное платье я не влезу, но мы должны расписаться, чтобы ребенок был рожден в семье. Такой был план. Он он дал мне слово.

— Он и Маше обещал, что будет с ней всегда и что будет хранить верность, а видишь как все в итоге обернулось, — ехидничает мать. В ней все еще говорят обида на отца, вот и срывается. Только я не позволю чтобы она так со мной разговаривала, и Чернышёву не позволю водить меня за нос.

Я — не Маша. Со мной так никто не посмеет обращаться.

— Уверена, ты что-то не так поняла. Мне пора. Пока.

Мама не успела ничего ответить, потому что я оборвала вызов и практически сразу стала набирать Рому.

Гудок. Второй. Третий.

Мне скручивает от боли пополам и я сначала боком, затем плашмя растягиваюсь на кровати. Тяжело и глубоко дышу. Через несколько минут отпускает, но агонизирующие приступы повторяются снова и снова.

Чернышёв не берет трубку уже в пятый раз и я начинаю закидывать его сообщениями в основном ругательного характера.

Следующий приступ боли заставляет меня взвыть, а затем остолбенеть от страха, потому что чувствую как между ног стало липко и влажно. Опускаю голову и вижу, что на моей кремовой пижаме расползается багровое пятно.

***

Набираю Рому снова и кричу.

— А-а-а-а, черт возьми, остановись я так долго не смогу! А-а-а-а-а, — ору не то в трубку, не то на Чернышёва, который провалился сквозь землю, не то на себя саму.

Страшно.

Боль всегда приносит с собой страх, особенно если ты один и не знаешь, что делать. А я не знала.

Это ведь Маша у нас разбиралась абсолютно во всем, и даже знала про рождение детей абсолютно все.

Поэтому начинаю так же без остановки набирать сестру. Не знаю, что собираюсь ей сказать, потому что сейчас кроме бессвязной речи и стонов едва ли могу произнести нечто вразумительное, но она меня точно не бросит.

Если только возьмет трубку.

Но Маша не отвечает.

Четыре безуспешные попытки до нее дозвониться не вправили мне мозги, поэтому пишу ей в мессенджер и умоляю помочь.

“Маша, я рожаю”.

“Мне очень больно”.

“Маша, помоги мне. Пожалуйста, помоги”

Галочки напротив отправленных сообщений становятся зелеными и сразу входящий звонок. Выдох облегчения, паника на секунду отступает, но я рано радуюсь. Снова скручивает.

— Алло, — мычу, а не говорю.

— Где ты? Что случилось? Тебе еще рано рожать, Белла! Где Рома? Ты вызвала скорую? Скажи чтобы отвезли в ближайший роддом, не нужно в наш, можешь не успеть! Слышишь меня?

Она диктует четко, быстро и сообщает, что сейчас поймает такси и приедет, поможет.

Дурочка. Но если бы не она, то я бы оказалась совсем одна.

Вызываю скорую, наспех собираю вещи. Сорочку, косметичку, пижаму. Черт, мне нужно одеться во что-то другое. Крови больше нет, приступы боли продолжаются.

Оглядываюсь вокруг себя и понимаю, что мне просто некуда принести ребенка. Ни кроватки, ни коляски. Памперсы с бутылочками мы тоже не покупали. Еще ведь было время. Было так много времени впереди и планы. Он должен был развестись и жениться на мне, а я хотела, чтобы у ребенка была его фамилия, даже если он сам не…

Так. Стоп. Выдыхай, Белла. Об этом сейчас лучше не думать, вдруг от стресса что-то лишнее вслух скажешь при посторонних.

Звонок в дверь, я подхватываю рюкзак и на полусогнутых иду в коридор. Меня забирают и отвозят в ближайшую больницу, где уже ждет Маша. Рядом с ней — Зарецкий. Вот черт! А я выгляжу как пугало. Огромное, косолапое, истекающее кровью и корчащее рожи от боли, пугало.

— Белла, ты как? — ее голос заботливый и участливый, прямо как в детстве, когда я училась кататься на коньках и падала, а она залечивала все мои ссадины.

Потом сестра еще долго шутила о том, что и медики пошла чтобы в случае чего спасать меня от себя самой.

— Мне больно. Маша, мне еще рано.

Она кивает и сопровождает меня, но не в палату а в родильный бокс.

Мне делают УЗИ и подключают к аппарату КТГ. Лица у персонала строгие и сосредоточенные. Они тихо сообщают Маше новости.

— И мне говорите! Это же мой ребенок, я тоже должна знать, что происходит.

Но объяснение теряются за острым приступом и все, что мне удалось услышать: “На кесарево её, срочно!”. А потом отключилась, скорее всего из-за общего наркоза.

Очнувшись обнаружила рядом с собой маму. Она плакала. Не помню, чтобы она когда-нибудь плакала. Обычно Любовь Иванова не настолько сентиментальна, чтобы пускать слезу, а тут прямо развела мокрое дело.

— Хватит, мама. На тебя не похоже.

— Белла! — она подскочила на ноги и быстрее побежала в сторону коридора. Господи. Зачем? — Маша, Машенька! Твоя сестра очнулась. Рома, Коля! Мирабелла пришла в себя.

Как мило, вся семья в сборе.

Мама говорит что-то еще, но голос ее становится слабее, потому что дверь закрывается, а я словно еще нахожусь под действием сильного обезболивающего. Хорошие у них тут препараты.

Проходит еще несколько минут, или часов, а может быть даже и дней, когда я снова открываю глаза и вижу перед собой уже Машу.

— Привет, — она тепло улыбается и сжимает мою ладонь.

Я все на лекарствах и чувствую как неприятно саднит кожа из-за капельницы. Тело болит, шрамы внизу живота болят, хочется есть и пить.

— Сколько времени прошло с тех пор как…

— Чуть больше суток.

— Нормально меня так торкнуло, — улыбаюсь. — Слушай, тебе крупно повезло, что не пришлось испытывать все это на себе ни разу, — шучу про боль в родах, но как-то странно, что Маше этот юмор не заходит. — Не представляю как мама пережила такую пытку дважды.

Сестре все еще не весело, а меня начинает дико раздражать ее кислая мина. Да что случилось-то? Ведь никто же не умер.

Правда я не слышу рядом ни сопения, ни даже детского плача, и только сейчас вспоминаю, что рядом должен быть малыш.

— Маш, а ребенок мой где? Я бы хотела малыша на руки взять или… что нужно сделать? Покормить? Поиграть?

— Белла, с ребенком не все хорошо, — сообщает сестра и снова сжимает мою руку.

***

— Маленький? Он же не доношенный, — киваю, соглашаясь с Машей.

Все логично.

Я не настолько тупая, чтобы не понимать последствий ранних родов. Такое уже случалось у одной из моих одноклассниц. Она неудачно слетела с лестницы на довольно приличном сроке и сразу отправилась на кесарево.

Мальчик выжил, но провел в больнице несколько месяцев, пока набирал нужный вес и рост для выписки. А еще это время сопровождалось постоянными болезнями — пневмония, стафилококк, и еще бог знает какие инфекции.

Она потеряла подруг, мужа, который не смог вынести всю эту беготню и суету вокруг малыша.

Зря она тогда осталась с ним в больнице на все это время.

Я говорила Оле, что не стоит забивать на мужа и на свою жизнь. О младенце позаботятся врачи, сестры, нянечки. А от нее какой толк? Слезы, да черные круги под глазами.

— Да, недоношенный. Это мальчик.

Маша присаживается на край моей больничной кровати — я в палате одна, для меня сестра тоже разорилась на отдельную палату — очень предусмотрительно. Она достает телефон, находит какие-то фото и показывает мне.

В огромном пластиковом коробе весь увешанный трубками, катетерами и капельницами, с несколькими мониторами вокруг и с не по размеру огромным памперсом, лежит ребенок. Точнее существо, которое еще должно прилично дорасти до того, как стать ребенком.

На голове синяя шапочка, глаза закрыты, ручки-карандашики, может быть чуть толще.

От увиденного меня подташнивает и мутит. Это уродство. Он не может быть моим.

— Слишком маленький, — брезгливо отдаю телефон сестре в руки и поджимаю губы.

— Знаю, но здесь выхаживали и не таких малышей. Его легкие еще не о конца сформировались, поэтому он не может дышать сам и некоторые функции ему также заменяют аппараты, но врачи дают хороший прогноз, Белла. Завтра, если все будет хорошо, тебе разрешат его увидеть.

Я уже увидела все, что хотела.

Но вопрос был в том, хотела ли я именно этого.

Когда кто-то говорит про новорожденного все представляю картинку — идеальную, прекрасную, наполненную счастьем и радостью. Крепкий здоровый малыш в белом или голубом одеяле. Молодая мама с красивой укладкой, здоровым сиянием от новых впечатлений и гордый отец с огромным букетом цветов.

Но что-то Чернышёва у своей кровати я не наблюдаю, а мальчик слишком слабый, чтобы его можно было хотя бы потрогать, не то что взять на руки.

И кажется я даже не хочу этого.

И к груди прикладывать не стану, чтобы не портить то, что еще придется долго восстанавливать.

И шрам! Теперь у меня на животе огромный уродливый шрам. Интересно, сколько стоит пластика, чтобы максимально скрыть этот ужас.

— Рома заходил, тоже хотел познакомится с сыном, — вытаскивает меня из подсчетов и будущих расходов Маша.

— Правда? И что сказал?

— Что главное это ваше с малышом здоровье, — отвечает она протягивая мне руку и крепко сжимая пальцы.

Врет. Потому что врать совсем не умеет.

Может поэтому она такая лохушка и так легко было закрутить роман с ее мужем за ее же спиной. Ну то есть почти под носом. Секс с Ромой был особенно впечатляющим, когда мы точно знали, что она вот-вот должна вернуться домой и я успевала сбегать за несколько минут до ее прихода.

Было чертовски весело.

А сейчас нет.

Неужели я теперь на несколько месяцев застряла в этой больнице, а Чернышёв намерен развлекаться там. Он ни за что не удержит свой член в штанах. И готова поспорить, что ему было так же противно смотреть на маленького и несуразного человека, который уже не зародыш, но еще совсем не похож на того ребенка, который мог бы у нас быть.

— Скажи, Маша, а когда меня выпишут?

— Все зависит от того, как быстро заживут швы и как пройдет стандартное обследование после. Анализы, УЗИ. Четыре-пять дней и сможешь перебраться в отделение для новорожденных.

— Зачем?

Сестра непонимающе замолчала, а потом терпеливо вздохнула и продолжила объяснять.

— Чтобы быть ближе к сыну, чтобы смотреть за тем как он развивается и растет.

— Разве это необходимо?

— Конечно.

— С медицинской точки зрения, Маша? — повторяю я. — Мне же не дадут его кормить и даже на руки не разрешат взять. Так какой толк мне торчать в больнице, в четырех стенах. Я здесь от скуки сдохну от скуки, а дома восстановлюсь гораздо быстрее.

Маша встала на ноги и взмахнула руками в возмущении. Она всегда так делала, когда мои слова или поступки шли в разрез с ее представлением о том, как нужно делать и думать правильно.

— Не хочешь ли ты сказать, что собираешься бросить своего ребенка одного в больнице.

— Ни одного, — отвечаю я. — Здесь врачи, нянечки, медперсонал, который ему поможет. Будем с Ромой его навещать раз в неделю, ну может два.

— Ты не можешь говорить серьезно! — злится сестра.

— Почему же? Я абсолютно серьезно. И сделаю именно так.