Глава 32. Настя

Ощущается март. Приближение лета. И самый чудеснейший праздник уже позади. Сынок подарил мне букет! Огромный и красочный. Сам заработал, купил. Я регулярно меняла водичку цветам, подрезала. И даже всплакнула, когда он завял.

Витя поздравил букетом тюльпанов. Сколько их было, не счесть! Первоцветы раскрыли бутоны, распространяя по дому сладостный запах весны, возрождения, праздника. Я отплатила сполна…

Теперь мы снимаем квартиру. Точнее, Витя снимает, а я прихожу. Пытаюсь прибраться в его холостяцкой берлоге, навести в ней уют. И всякий раз страшно найти что-то, вроде серёжки, потерянной кем-то другим. Или бычок в груде табачных окурков, со следами помады. Или ещё что-нибудь. Но квартира чиста! Там никто не бывает, пока меня нет. И ревность слегка отпускает.

Вдыхаю прохладный, текучий, рассыпчатый воздух капели. Смотрю на поток ручейков. И пускай, что на улице грязно! И целый апрель впереди, со своими ветрами и пылью. Весна уязвима, нага. Обнажая себя, она демонстрирует нам свою сущность. Чтобы затем облачиться опять в многообразие ярких нарядов.

Мне хорошо. И внутри, и снаружи. И даже мамин настойчивый голос, совсем не лишает тепла.

— Настя! Ты уже не девочка, — сообщает она, чтобы я не дай Бог, не забыла, — Пока ещё что-то осталось от былой красоты, нужно встречаться с мужчинами.

— Спасибо, мамуль! Ты умеешь утешить! — смеюсь.

Мама вздыхает на том конце провода:

— Не придирайся к словам. Я же мать! Я волнуюсь. Ты похоронишь себя заживо! Что, свет клином сошёлся на этом обманщике?

Имя «Илья» не звучит никогда. Только так. Обманщик, мерзавец, подлец. Хоть она и страдала сперва, но потом согласилась, что жить без любви невозможно. Точнее, возможно! Но, разве это жизнь?

— Да он тут причём? — возражаю.

Мама бросает:

— Притом! — и продолжает настаивать, — Нужно встречаться с мужчинами. Нужно в свет вы ходить.

— Я встречаюсь, — отвечаю расплывчато.

Но мама, услышав, не может поверить:

— Как? Ты встречаешься с кем-то?

— Ну, да, — отзываюсь, уже пожалев о своей многословности.

— Настя! Я же надеюсь, что ты не водишь в дом мужиков? Детям рано знакомиться с кем-то! — напутствует мать. Будто всю свою жизнь я только и делала, что водила.

Я оскорблённо вздыхаю:

— Мам, за кого ты меня принимаешь?

— За нормальную женщину, которой вот-вот сорок лет, — делится мама.

— Спасибо, что напомнила, — отвечаю спокойно, стараясь не сбить позитивный настрой.

— Время быстро летит! — заявляет она, — Оглянуться не успеешь, а ты уже — старая кляча! А из мужского вокруг одни только овощи. Огурцы, кабачки да патиссоны.

Я смеюсь:

— Почему? Помидоры ещё.

— Помидоры, они круглые, — возражает мама. И я понимаю, что форма имеет значение.

— Подожди! — прерываю её, — А как же Николай Трофимыч? Ты говорила, что он тебе крышу чинил?

Тот самый «любовник бабули», так его нарекла моя дочь. Он соседствует с мамой. Одинокий, давно потерявший жену. Возрастной, но достаточно крепкий и очень серьёзный. Ко мне исключительно «вы». Ну а к маме, по имени отчеству. Им сам Бог предрекает быть вместе! Но маму непросто «отдать под венец».

— Ой, да на кой он мне сдался? — излишне порывистый тон выдаёт в ней смущение.

Ведь я и сама наблюдала не раз, как она поправляет причёску и смотрится в зеркало дольше обычного, если снаружи её караулит сосед.

— Почему? — я клянчу, как будто ребёнок.

— Да, он — старый дед! — обижается мама.

— А ты молодая? — спешу я напомнить о том, сколько лет ей самой.

Однако она не забыла:

— Конечно, моложе. На целых пять лет!

Я усмехаюсь:

— Что такое пять лет?

Мама вазюкает трубкой по уху. Отчего её голос звучит приглушённо:

— В этом возрасте год, он за десять идёт.

«Как в детстве, что ли», — думаю я. И уже представляю себе, что Вите исполнится сорок. Ну, а мне? Пятьдесят. И мамина фраза в подобном контексте обретает совсем иной смысл.

Тут Витя и сам покидает пределы кондитерской, держа упакованный тортик в руке. День знакомства настал! Мы уже — официальная пара. Правда, моя дочь не в курсе. Но Деня одобрил «союз одиноких сердец». При нём мы ведём себя сдержанно. А сын повторяет, что, если б не он, то ни Витя, ни я, не решились бы «выйти из сумрака».

Однако сегодня, он будет знакомить меня. Со своей обожаемой тётей! И колени дрожат так, будто мне предстоит кастинг на главную роль.

Старый кирпичный дом нуждается в ремонте. Фасад обветшал, кое-как замазаны трещины в разных местах. Но атмосфера приятная! Сушатся вещи, без стыда демонстрируя яркий окрас. На детской площадке когорта мальчишек играет с собакой. Та весело машет хвостом и держит в зубах эстафетную палочку.

Я очень часто скучаю по этой живой обстановке, по жизни внутри «муравейника». Как его называл бывший муж! Он стремился скорее уехать из многоквартирного дома. Он с детства мечтал о своём. А я? Я мечтала? Или же просто, поддавшись его уговорам, себя убедила, что — да.

Но сейчас, я думаю, мне гораздо комфортнее было бы жить в окружении лиц, голосов. Тогда бы риск провести свою жизнь в одиночестве был минимальным. Я думаю часто, что будет, если женится сын, если дочка уедет учиться? Зачем мне тогда этот дом…

За дверью, обитой тугим дерматином, квартирка. Такая же древняя, как этот дом. Витя звонит, а я тихо дышу, убеждая себя, что я — взрослая женщина. Ведь не девочка, чтобы бояться знакомства с роднёй! В том-то и дело. Не девочка. Как воспримет меня его тётя?

Та возникает в проёме, как маленький сгусток энергии. Крик озаряет прихожую:

— Витенька! Радость моя! Вот же радость! А я уже жду вас. Уже пирогов напекла.

Я выдыхаю, поняв, что меня не обидят. Не подвергнут досмотру. Меня примут, как гостью, обнимут и пустят в свой дом.

— Вот, тёть Тань, это моя Настя, — произносит с таким нежным трепетом, Витя. Что я опускаю глаза. Это короткое слово «моя» наполняет восторгом, как в детстве.

Тёть Таня глядит снизу вверх. Роста она невысокого. Но телосложением раза в три больше меня. Однако оно не мешает ей двигаться шустро. Это я стою, как прилипшая к полу.

— Ой, ну, красавица! — всплеснув ладонями, тётя берётся меня обнимать.

Я слегка наклоняюсь, щекой прижимаюсь к её волосам. Светлые, с лёгкой волной по краям, они пахнут духами. Забытым, волнующим запахом детства, цветочной пыльцы и тепла. Так пахла бабушка! И обнимала вот также, как будто желая расплющить меня.

— А я тёть Таня, воспитала вот этого лоботряса, — отпустив, она прижимается к Вите. И я улыбаюсь тому, как забавны в сравнении двое этих, совсем непохожих людей.

— Очень рада с вами познакомиться, — спешу я ответить, — А Витя так много о вас говорил.

Тёть Таня смеётся:

— А уж сколько он про тебя мне рассказывал! Говорит, мам, я нашёл своё счастье!

Витя смущён, но не спешит прерывать. Я знаю, что он называет её своей мамой. И от этого сердце сжимает в тиски.

Мы проходим в гостиную. В квартире три комнаты. Узкий и тёмный рукав коридора упирается в дверь.

— Там у нас тубзалет, если что, — объясняет тёть Таня.

Я улыбаюсь:

— Понятно.

— А там вот Витюшкина спальня. Правда, он уже съехал, покинул меня. Не с руки ему жить со стареющей тёткой! Никакой личной жизни, — с притворным укором вздыхает она.

А я наблюдаю, как у неё за спиной улыбается Витя. Я будто вижу его! Этого мальчика. Такого, каким он был раньше. И подтверждаю своё представление, листая альбом.

Пока чайник кипит, тёть Таня берёт его с полки. Кажется, что он там специально лежал! И, усадив, начинает показывать фото. Витя на море. В трусах. Худощавый и чёрный от загара. Витя в школе, с букетом в руках. Витя с какой-то девчонкой…

— Мам, — возмущается он, когда на следующем фото предстаёт перед нами младенцем с пиписькой наружу.

Я кусаю губу, чтобы сдержать смех.

— Да ну, и что? Подумаешь! Она, небось, видела? — тёть Таня пихает меня локтем в бок, — Ишь, недотрога!

В пору возмущаться подобным намёкам, но мне жутко весело. Беру из альбома его фотокарточку. Смотрю на младенца, держащего соску в зубах.

Тут чайник кипит и тёть Таня сбегает на кухню. А Витя хватает альбом.

— Ты мне себя не показывала маленькой, — говорит он, пытаясь отнять фотографию.

— Не дождёшься! — смеюсь я и прячу её у себя за спиной.

Ему приходится меня обнять, что он с большим удовольствием делает. Потирается грудью и дышит в висок. От него пахнет сексом! Которым мы занялись накануне. Чтобы снять напряжение, Витя решил меня взять. Но в этот раз я не кончила. Хотя он старался! Из-за чего мне пришлось подыграть.

Мы целуемся, как подростки, когда в зал входит тётя. Стыдно всего лишь секунду, а приятно мне было целых две…

На столе уже торт, пироги, фрукты, варенье и мёд. Я, раскусив пирожок, с наслаждением ем. Он с повидлом. Даже тёплый ещё! Тёть Таня ест торт. Со слов Вити — любимый! Когда он уходит курить, она тихо вздыхает:

— Ой, хоть внуков-то мне обещаешь?

— Что? — спохватившись, я чуть не глотаю кусок пирожка целиком.

— Или помру, да так и не пристрою его ни к кому, — машет тёть Таня.

— Что-то вы рано собрались! — говорю я банальную фразу.

Но тёть Таня как будто не слышит.

— Он же один у меня! — отвечает она невпопад, — Помню, родители умерли. Так он две недели молчал. Вообще!

Я замираю. О смерти родителей Витя рассказывал мало. Казалось, он больше страдал, когда умер дядя.

— Помню, назвал меня мамой, так у меня аж сердце зашлось! — она кладёт руку на сердце, — Говорит, ты так похожа на маму. Можно я буду так тебя называть? Ну, а я что? Конечно, можно!

Я улыбаюсь. Кусаю губу. На этот раз — чтоб не заплакать!

— Хорошо, что вы есть друг у другу.

— Да, оно-то конечно, Анют, — произносит тёть Таня, — Но женской руки не хватает ему! Да и женского сердца.

Она смотрит с упрёком. Мол, что же вы, женщины! Вон, какой парень и до сих пор не женат.

— Я — Настя, — поправляю осторожно.

Тёть Таня тушуется, трогает лоб. Уж не заболела ли?

— Вот дура старая! — начинает она объяснять, — Это же дочь у соседки. Ту Аней зовут. Прости меня, Настенька!

Рука её, тёплая, мягкая, ложится ко мне на запястье. И весь оставшийся вечер я думаю. А кто это, Аня? И только в конце, когда Витя везёт меня в сторону дома, решаюсь спросить у него.

— Твою бывшую зовут Аня? — и в этот момент понимаю, что имени не было. Он называл её «бывшая». Впрочем, как и я своего!

Витя хмурится. Шумно дышит, сжимая в обеих руках руль своей Хонды.

— Это она растрепала? — фыркает он.

— Что? Нет! Она совершенно случайно, — спешу объяснить.

— Да, — отзывается Витя.

Пару минут мы молчим. Я собираюсь с силами, чтобы продолжить. И на одном из светофоров бросаю:

— А ты ещё любишь её?

— Что? — удивляется Витя, и пропускает сигнал.

Отвечает уже, глядя вперёд, на дорогу. А мне так важно видеть глаза!

— Нет, давно разлюбил, — и, помолчав, добавляет, — А ты своего?

Я опускаю глаза. Так нечестно! Но не ответить нельзя.

— Разлюбила, — говорю в тишину. И Витя, как будто желая заверить признания, берёт меня за руку.

По радио начинает играть Челентано. И я делаю громче! Витя смеётся. Он любит рок. Желательно, русский, со смыслом. Но терпит, и даже пытается подпевать:

— Ма перке ту се квантра донна,

Ма перке ту нон се пью ту,

Ма перке но ричарда прима,

Чи нон ама нон сар ама то май,

(Но почему, ты другая женщина,

Но почему, ты больше не ты?

Но почему ты не сказала сразу,

Кто не любит, тот не будет любим никогда).

Я не в курсе, знает ли он смысл этих слов. Но не хочу, чтобы знал! И закрываю глаза, ощущая приятную тяжесть ладони.