Глава двадцать седьмая "Гадюка пускает яд"

Евгения

За окном сгущаются сумерки.

Не нахожу себе места – что же случилось?

Уже весь телефон оборвала…

Наверное, тысячу звонков сделала.

Неужели после ночной смены папа поехал за нами и попал в беду?

Никогда себе этого не прощу.

Мои проблемы и боли отходят на второй план.

Продолжаю звонить. Что странно: гудок идет, но трубку никто не берет.

Может быть, он уснул?

Мысль дикая, невозможная, но…

Молюсь, чтобы все решилось таким, пусть глупым, образом…

Только вот последний раз я помню, чтобы папа спал только в детстве. Еще до тех пор, пока не женился на Карине Станиславовне.

После этого сны после ночной смены для него стали непозволительной роскошью.

– Дрыхните там по подсобкам! – говорила она ворчливо. – Или в нарды режетесь, что я вас не знаю что ли? Работнички…

Карина Станиславовна работала начальником лаборатории на фармацевтическом предприятии за городом и считала себя компетентной в производственных вопросах более чем полностью.

Она вообще считала, что разбирается в любом вопросе очень хорошо.

И никогда не стеснялась делиться своей «мудростью» с окружающими.

Особенно много доставалось нам с папой.

Только по-разному.

Меня она хотела воспитать «достойной женщиной».

В ее понимании это означало быть беспрекословно послушной и полностью отказаться от собственного мнения и устремлений.

Никакого поступления в университет – после школы предполагалось, что я пойду учиться в колледж на вечернее и сразу же устроюсь к ней в лабораторию.

Так сказать, под присмотр.

Уже на этом этапе, ее план меня категорически не устраивал.

Всю жизнь я мечтала быть врачом. И не собиралась отказываться от мечты из-за взбалмошности практически чужого мне человека.

Конфликтовали мы жутко.

Карина Станиславовна крикливый человек, и в выражениях никогда себя не стесняла.

Я больше спокойная и тихая…

В нашей двухкомнатной квартирке укрыться от нее было особенно негде, поэтому я пропадала в библиотеке – готовилась к экзаменам.

Зубрила книги от корки до корки.

Или у подружки-одноклассницы. С которой мы сошлись характерами в старших классах, но не сильно сблизились.

Воспоминания вихрем проносятся перед глазами, и меня просто передергивает.

Даже один вечер и ночь провести рядом с мачехой для меня настоящая пытка…

Но сейчас я беспокоюсь не о себе, а о папе.

Где же он? Почему не отвечает?

Собираюсь уже обзванивать полицию и больницы, но делаю последнюю попытку.

После пятого гудка, трубку неожиданно снимают.

– Ну чего ты трезвонишь?

Карина Станиславовна.

Неожиданно.

В первое мгновение, я даже не нахожусь что сказать.

– А… где папа? – наконец беру себя в руки.

Краем уха слышу, как Алиска напевает что-то в своей комнате, играя с куклами.

Звук голоска дочери придает мне сил.

– С ним все в порядке?

Трубка сопит – Карина Станиславовна наливается гневом.

– Я тебя предупреждала о поведении. Предупреждала же? – начинает она повизгивая.

Это явный предвестник скорого гнева.

Ничего не понимаю – причем тут это?

О чем она вообще?

– А теперь ты впутываешь моего мужа…

Впутываю? Ее мужа? Ничего что он мой папа?

–…в свои семейные разборки. Мало того, что впутываешь, так хочешь еще эту грязь притащить ко мне домой!

Я просто в шоке.

Что вообще происходит?

Сглатываю комок и стараюсь говорить твердо.

Я уже не та маленькая девочка, на которую можно кричать сколько и когда хочется. Не та, которой можно беспрекословно понукать.

– Где. Мой. Папа, – твердо чеканю я.

Карина Станиславовна игнорирует меня. Как впрочем и всегда.

Господи, самым правильным решением в моей жизни было сбежать от нее подальше.

– Просрала семью, а теперь домой бежишь? Хороша-а…

Это ее «хороша-а» вызывает во мне дрожь.

Каждый раз слыша это протяжное, наполненное ядом слово, я понимала – ничем хорошим это не закончится.

И никогда не заканчивалось.

– Со своим мужем разбирайся сама, поняла? Семью хранить это не губехи себе малевать, да ноги первому встречному раздвигать, ясно? А нас в это не впутывай. И мужу моему не звони! Я ему запретила лезть не в свое дело…

Голос Карины Станиславовны отдаляется и прерывается тяжелым буханьем моего сердца.

Значит она ему запретила.

Меня сейчас даже не трогают ее оскорбления и ушат помоев, который она выливает и на меня, и на мою семью…

Но папа.

Я все это время ждала его. Места себе не находила.

Переживала! Чуть с ума не сошла из-за беспокойства и чувства вины…

На глазах появляются слезы.

Их трудно сдержать.

Ведь это самые горькие из слез – слезы обманутого и преданного самым жестоким образом ребенка.

Карина Станиславовна еще что-то говорит, но я не слушаю.

Папа предал меня. Какой-то холодный внутренний голос говорит мне, что на самом еле это произошло гораздо, гораздо раньше… Только я не хотела этого признавать.

А другой голосок – мерзенький, до боли похожий на пропитанный желчью голос Карины Станиславовны, вторит ему:

– Сама виновата! Ты виновата! Сама!

Слезы текут по щекам.

Одно предательство за другим.

Может быть дело и правда во мне?

– И прекрати сюда названивать! Отец после ночной смены и ему нужно отдохнуть, поняла? Он ведь не бездельничает…

Дальше я ее не слушаю.

Опускаюсь без сил на пол.

Роняю телефон.

Закрываю лицо ладонями и горько-горько плачу.

Такое подлое предательство добивает меня.

Больше нет ни сил, ни желания бороться.

Зачем? Ведь дело только во мне?

Неестественная тишина повисает в квартире.

Затем быстрый топот маленьких ножек.

– Мама! Мама! Я стукнулась! Пожалей меня, пожалуйста.

Алиса подбегает ко мне.

Крепко-крепко обнимаю ее.

Горькие рыдания сотрясают худенькое тельце.

Так мы и сидим – обе в слезах, каждая со своим горем.

Целую ее в волосы, щечки, лобик…

Успокаивается. Слезы быстро высыхают у нее на лице.

– Мама, ну, когда мы поедем в путешествие?

Внутри что-то щелкает. Я придвигаю лицо к ней и шепчу:

– А прямо сейчас и поедем.

Понимаю, что не сдамся и не отступлю.

Ради нас обеих.