Глава сорок седьмая "Утро начинается не с кофе..."
Евгения
Настроение приподнятое.
День начинается чудесно!
В груди приятный холодок предвкушения.
Вхожу в прохладное помещение больницы.
Меня тут же обволакивает обычный повседневный гул.
Сегодня прекрасное утро. Даже обычное брюзжание и ругань пациентов из-за места в очереди не смогут его испортить.
Бросаю взгляд на запястье.
Ого! Уже без трех минут.
Мы как-то заболтались с Алексеем и слишком замедлили шаг.
Так можно и на пятиминутку опоздать.
А я терпеть не могу опаздывать, и в других этого не приемлю.
Залетаю в кабинет. Скидываю вещи и выбегаю в коридор.
Сердце колотится.
Не люблю такой сумбур в работе.
На бегу вспоминаю все вопросы, которые я хотела адресовать Пал Санычу. Прикидываю все ли его поручения я выполнила.
У меня прямо какой-то синдром отличницы. Стараюсь схватиться за все и сразу.
Так сильно по работе что ли соскучилась?
Здесь меня хвалят.
Павел Александрович встретил радушно, но с легким недоверием. И я его прекрасно понимаю: ему нужно было время увидеть меня в работе.
Но теперь, когда за эти недели я сделала так много, его отношение стало заметно более теплым.
Да и остальные коллеги тоже относятся ко мне с большим уважением.
Даже немножко неловко.
Не могу сдержать улыбки.
Сдуваю выбившуюся прядь волос и залетаю в приемную.
– Простите, – бормочу заметив, что все уже в сборе.
Павел Александрович кивает, а я присаживаюсь на стул и поправляю прическу.
Стараюсь отдышаться после такого спринтерского забега.
– Доброе утро, коллеги, – начинает Павел Александрович. – Сегодня…
Не успевает он продолжить, как из приемной доносится возмущенный голос секретаря.
– Молодой человек! Туда нельзя! Приемные часы…
Все удивленно поворачивают голову в направлении двери, а мое сердце почему-то испугано сжимается.
Дверь кабинета распахивается, и я не могу сдержать вскрика.
Павел Александрович смотрит на меня, потом спокойно переводит взгляд на появившегося Рому.
– Здравствуйте, прошу меня простить великодушно, но мне нужно срочно поговорить с Евгенией Викторовной Шереметьевой…
Павел Александрович откидывается на спинку кресла и сводит брови.
Мне хочется крикнуть ему:
– Не разрешайте! Пожалуйста! Не отдавайте ему меня!
В кабинете повисает тяжелая тишина.
Я опускаю глаза и заливаюсь краской, словно чувствую собственную вину за нарушение устоявшегося распорядка.
За широкой Роминой спиной маячит встревоженная секретарша:
– Пал Саныч, я пыталась… я…
– Спокойно. Все в порядке. Иди работать.
И теперь уже обращаясь к Роману:
– Здесь не проходной двор, а лечебное учреждение…
Я удивленно скидываю глаза на Пал Саныча – в его обычно добродушном тоне звенит сталь.
– Да, я понимаю, – с достоинством отвечает Рома, а сам сверлит меня взглядом. – еще раз прошу прощения. Просто дело очень важное и не терпит отлагательства. Женя, можно с тобой поговорить?
Я смотрю на Пал Саныча. Он отвечает взглядом: решай сама, как сочтешь нужным.
Вскакиваю и бормочу:
– Извините меня.
Подхожу к Роме и шиплю:
– Идем.
Выходим в приемную.
Я плотно прикрываю за собой дверь. Извиняюсь перед секретаршей.
Первое оцепенение удивления постепенно спадает с меня.
Внутри все клокочет.
Сложный коктейль чувств переполняет меня.
Конечно, я понимала, что рано или поздно мы должны встретиться с Ромой.
Нам предстоял развод, да и в общении с ребенком я его не планировала ограничивать…
Но чтобы это произошло вот так, внезапно…
Да еще и на пятиминутке, на глазах у коллег…
– Ты в своем репертуаре, Шереметьев!
Меня начинает трясти.
Его взгляд просто обжигает, а я не могу поднять на него глаза.
– Женя, нам с тобой нужно поговорить…
Беру его под руку и вывожу из приемной.
После такого скандала больница и так будет неделю гудеть и полниться слухами. Еще не хватало давать дополнительную пищу для пересудов.
Мы идем близко-близко друг к другу.
От него исходит жар. Он, видно, тоже спешил.
Знакомый и такой… родной аромат туалетной воды: хвойный, свежий, с легкими терпкими нотками.
Прекрасно знаю этот запах – мой любимый. И мной же подаренный.
Интересно, он специально ею пользуется или…
Так, Женя. Главное, не поддавайся очарованию и лжи этого человека.
Свое истинное лицо он уже показал.
– Нам с тобой не о чем говорить, понятно?
Он стоит рядом и тянет свои ручищи ко мне.
Отскакиваю.
Смотрю на него испуганно.
По коже бегут мурашки.
Не могу смотреть на него, но чувствую его взгляд. Он словно обволакивает и придавливает меня…
– Женечка, есть. И ты прекрасно об этом знаешь. Мне нужно тебе очень многое сказать…
– Ты уже многое сказал. И не только сказал – сделал. А теперь мне нужно работать. Повторяю, нам не о чем с тобой говорить. Встретимся на разводе…
Хватает все-таки меня своими лапищами и сжимает.
Его прикосновения пробуждают непрошенные и такие ненужные воспоминания.
Трясу головой стараясь избавиться от наваждения.
– Разве? – мягко, по кошачьи спрашивает он и придвигает меня к себе.
Упираюсь ладонями ему в грудь и отталкиваю.
– Разве! – передразниваю его.
– А как же наш ребенок?
– С Алисой все прекрасно!
– Я говорю не только о ней… И о втором тоже. Я знаю, ты беременна…
Вздрагиваю и бледнею.
Мне становится дурно.
И чтобы окончательно меня добить раздается голос Пал Саныча:
– Евгения Викторовна, у вас все в порядке?