Глава 18

От таинственной кастрюльки я в буквальном смысле слова отскочила. На пороге высился совершенно мне незнакомый худощавый блондин в безукоризненно белом костюме, и его натурально трясло.

Он смотрел то на меня, то на кастрюльку.

— Ты… ты его трогала?! — его голос сорвался на фальцет.

— Н-нет. Извините. Я и близко к нему не подошла. Я просто…

— Пошла прочь! — рявкнул он. — Прочь! Прочь! Прочь! Немедленно! Вон отсюда!

Кажется, на кухне наконец-то отыскался тот, кто понятия не имел, кто я такая. А ещё вёл себя совершенно безобразно.

Но я очень устала от того, что в последнее время отдельные личности только так себя со мной и вели — безобразно. И дело ведь совсем не в моём нынешнем статусе. Дело в том, что я тоже живой человек, которому не очень-то нравится, когда его ни за что обзывают.

— Я вам что, дворняжка, что вы меня вот так гоните?

Блондин выпучил глаза. Кажется, он не привык к тому, чтобы ему возражали.

— Ты оглохла, дрянь?! Я приказал тебе выметаться!

— Да не трогала я ваши кастрюльки! Или на них и смотреть нельзя? Вы там что, зелья какие-нибудь варите?

Блондина, казалось, вот-вот хватит удар.

— Маленькая паршивка! Огрызается! Она огрызается! Андре-е-е-ей!

Господи, он что, охрану вызвать собрался?

Пару мгновений спустя из-за спины у блондина показался коренастый парень в таком же белом костюме. Он вопросительно взглянул на него, потом на меня, хотел что-то сказать, но блондин заверещал:

— Куда ты смотришь?! Где ты шляешься?! Что эта девчонка тут делает?!

— Павел Сергеевич, вы же только из отпуска и не знали. Это…

— Так невозможно работать, — внезапно севшим голосом оборвал его блондин. — Это… это кошмар. Я иду к Уварову.

Глаза Андрея полезли на лоб:

— П-павел Сергеевич…

Проигнорировав помощника, блондин ткнул в меня пальцем и пригрозил:

— Пакуй вещи. Ты тут больше не работаешь!

Он развернулся, чуть не сбив с ног бедного Андрея, и помчался прочь. На помощника было больно смотреть. Он покраснел, побледнел, открыл и закрыл рот, совершенно не понимая, как объяснить случившееся.

Я перевела взгляд на крохотный блестящий камень преткновения:

— Скажите, а что в ней?

Андрей перевёл взгляд на кастрюльку, сглотнул:

— Там… с-соус… креветочный.

— О-о-о-о-о… — мои глаза наверняка загорелись, потому что Андрей смотрел на меня в совершеннейшем недоумении. — Я просто… я такого никогда не пробовала.

Помощник Павла Сергеевича повращал глазами, отшагнул с порога и исчез, оставив меня наедине с сокровищем.

Если бы его начальник вёл себя прилично, я никогда бы не поступила так, как поступила. Но во мне наконец проснулся детдомовский волчонок, которому мстительность не чужда была почти в той же мере, что и голод.

Я сняла крышку, и в нос мне ударил божественный аромат. Это решило судьбу соуса раздора. Который, к тому же, готовился совершенно напрасно — ни я, ни уж тем более Уваров не собирались сегодня устраивать спектакль для домашних и участвовать в праздничном ужине для двоих. Ну разве только для того, чтобы разбить друг другу о голову пару тарелок…

Месть моя оказалась страшна — сражённая наповал ароматом, я даже ложку взять не озаботилась. Ткнула в соус указательный палец и с удовольствием его облизнула.

М-м-м-м-м… я могу есть его вечно!

На какое-то время душа моя воспарила над землёй, и я смаковала кулинарное открытие века.

На землю меня грубо спустило возвращение ябеды в компании моего мужа. Блондин продолжал ему что-то втолковывать о недопустимости и непозволительности, а Уваров смотрел на меня. И на его лице читалось полнейшее недоумение.

Ого… Уварова, оказывается, можно застать врасплох.

Я так и застыла с поднятым пальцем, с которого на столешницу лениво сползал креветочный соус.

— Какого… — наконец ожил хозяин дома и потемнел, будто туча, — Паш, потрудись объяснить.

Павла Сергеевича угроза в голосе работодателя не смутила. Он ткнул в меня дрожащим пальцем:

— Вот эта… эта маленькая дрянь шпионит на моей кухне! Вы только посмотрите, что она натворила! Со-о-оус! — взвыл блондин, словно буйнопомешанный. — Разведывает рецептуру! Увольте её! Немедленно! Я на своей кухне такого не допущу!

И параноик. Под стать своему нанимателю.

Уваров повернулся к блондину всем корпусом и навис над ним, словно скала.

— Эта маленькая дрянь — моя жена. Ты свой отпуск где, в пещере проводил? Иногда полезно интересоваться тем, что происходит в жизни твоего работодателя. Ну так, знаешь, для своей же собственной пользы.

Блондин посерел:

— А… к-как…

— И не беспокойся. Тебе её здесь терпеть не придётся. Потому что это больше не твоя кухня.

Теперь, невзирая на неприятное знакомство, мне больно было смотреть именно на Павла Сергеевича.

— Глеб В-викторович…

— Выметайся.

— Но, послушайте…

— Выметайся!

Голос Уварова громыхнул так, что впору было зажать уши.

— Может, это уж слишком? — пискнула я. — Он же ничего…

— А ты, — муж обернулся ко мне и опалил меня взглядом, который чуть дольше положенного задержался на моём измазанном соусом пальце, — не шастай по рабочим помещениям и не мешай людям работать.

Глава 19

Что-то во мне говорило — не время молчать. Нужно договориться, пока хватало смелости, а остатки пищи богов таяли на языке.

Уваров пошагал прочь из кухни, а я, пока ещё не совсем соображая, как поведу разговор, отёрла палец о первое подвернувшееся полотенце и увязалась за ним. Промчалась мимо остолбеневшего блондина и нагнала мужа уже на выходе.

— Можно… можно тебя на пару слов?

Он, видимо, совсем не ожидал, что я помчусь следом. Остановился и обернулся.

— Хочешь поговорить? — как будто на всякий случай уточнил он.

Я закивала.

На секунду мне показалось, он откажет мне в этой малости. Но нет. Слегка прищурившись, он вдруг шагнул к панели за исполинской вазой с каким-то роскошно убранным сухоцветом, куда-то нажал и отворил дверь в уютную, затянутую тёмными обоями комнату.

Я расценила это как согласие и, пытаясь унять сбившееся дыхание, шагнула за порог.

Дверь за нами беззвучно закрылась. Я невольно поёжилась. Сколько ещё подобных комнат-секретов хранил этот дом?..

Ситуация складывалась не в мою пользу — я застыла посреди комнаты, а Уваров остался стоять у самой двери. Теперь разговор не закончится, пока он этого не захочет. Оставалось надеяться, он не фанат наших диалогов.

— Мне жаль, что… я не хотела… — я ожидаемо начала спотыкаться о собственные слова, — это ведь ваш главный повар?

— Шеф-повар, — поправил Уваров, — больше не мой.

— Он, конечно, тот ещё эксцентрик, но, может, не стоило с ним так... жёстко?

— Я не спрашивал твоего совета по этому поводу. Ты об этом хотела со мной поговорить? Замолвить словечко за человека, который тебя оскорбил?

Я потупилась:

— Ну… я на него зла уже не держу. Я ему отомстила.

Уваров фыркнул. От удивления я вскинула голову и уставилась на него, потому что, должно быть, впервые за время нашего с ним общения он не язвил и не выливал на меня ушаты сарказма. Мой ответ его искренне… развеселил?

— Месть заключалась в съеденном соусе?

Я кивнула и отчего-то густо покраснела. Сейчас этот поступок казался мне откровенно детским, глупым.

— Это того хотя бы стоило? — в тёмно-карих глазах продолжало плескаться веселье.

— Более чем, — невольно сорвалось с моего языка.

— Так ты за него просишь из-за этого? Потому что не хочешь лишаться возможности время от времени совать пальцы в кастрюли с креветочным соусом?

Он что, по цвету или по запаху определил, каким соусом я лакомилась?

— Господи, нет, конечно! — запротестовала я. — Просто…

— Он сказал, ты шпионишь, — неожиданная смена темы изменила и его настрой. Он снова излучал свою привычную мрачную надменность. — С чего бы ему так говорить?

— Я… понятия не имею. Испугался, что умыкну у него рецептуру? — предположила я, и моё искреннее недоумение, кажется, убедило его, что за словами блондина не крылось ничего, кроме параноидальных иллюзий.

— Тем более не вижу смысла держать у себя в доме помешавшегося. Смилянский скоро окончательно выгорит, начнёт подозревать всех подряд и однажды подсыплет нам в кашу мышьяк. Лучше принять превентивные меры.

Кто бы говорил о подозрительности… Но вслух я сказала вовсе не это.

— Поступай как знаешь. Мои слова всё равно ничего здесь не решат. И всё-таки… раз я теперь тут живу… я не могу сидеть сиднем дни напролёт. Я буду учиться готовить.

Уваров смотрел на меня так, будто не был до конца уверен, что всё расслышал правильно.

— Готовить?..

— Ну… да. Я хочу научиться.

Мне определённо удалось его поразить. Ожил он только после очень продолжительной паузы.

— Как тебе будет угодно. Только я здесь при чём?

Я очень надеялась, что пришедшая мне в голову шальная мысль, которая могла бы с невероятным удобством убить двух зайцев, позволит мне хотя бы поторговаться за свободу. Хотя бы за её иллюзию.

— Дело в том, что я не хотела бы никого стеснять. Может, для меня найдётся какое-нибудь место… Я подумала… я подумала, может, я могла бы жить где-нибудь на территории. В каком-нибудь коттедже. Я знаю, что вокруг поместья есть такие, где живёт прислуга.

Тёмный взгляд Уварова так и впился в меня:

— Ты хочешь жить… отдельно.

Он не спрашивал. Он утверждал.

Моё сердце упало, но я продолжала гнуть свою линию:

— Но это было бы удобно нам обоим. Я никому не буду мешать, ни у кого не буду путаться под ногами. И эти вечные скандалы наконец прекратятся. Чем меньше мы будем контактировать, тем лучше. Разве нет? Это же выгодно нам обоим!

Уваров сжал челюсти так, что желваки проступили.

— Нет.

— Н-но…

— Никаких «но»! — громыхнул он. — Не обсуждается. И никаких больше бредовых идей о расселении.

Я поджала губы, не решившись ему возражать.

Впрочем, возможность отвести душу мне всё-таки вскоре представилась.

Глава 20

Кухонная шпионка оказалась его собственной женой… Когда он в сопровождении причитавшего Смилянского шёл в рабочие помещения, в нём теплилась надежда, что им наконец-таки удалось схватить за руку кого-то действительно подозрительного. Даже мысли не промелькнуло, что у шеф-повара поехала крыша.

Это о чём-то да говорило.

Это говорило о том, что маленькая Канатас оказалась права, называя его параноиком. Он хватался за всё, видел угрозу во всём, подозревал каждого.

И свою жену — в первую очередь.

Бешеную девчонку, макавшую палец в драгоценный соус в качестве мести Смилянскому, а потом кинувшейся его защищать. А потом заявившей, что посвятит жизнь кулинарии. При этом желательно съехав из поместья.

Его дом стремительно превращался в заведение для умалишённых.

Она попыталась ему возразить, приводя идиотские доводы вроде того, что жизнь порознь каким-то образом облегчит им бремя несчастливого брака, но он не стал бы даже выслушивать её аргументы — подобный вариант не допускался.

— Нет.

— Н-но…

— Никаких «но»! Не обсуждается. И никаких больше бредовых идей о расселении.

Она замолчала, но о согласии не могло быть и речи. Просто понимала, что сейчас он не в настроении спорить. Но девчонка ошибалась, если рассчитывала, что время сыграет ей на руку и позже она сумеет его переубедить. Девчонка так до конца и не поняла, с кем имеет дело.

— Возмечтала готовить? — он пожал плечами. — Бога ради. Но только у меня на виду, здесь, где я смогу видеть, что ты… готовишь.

Двусмысленность последнего слова она уловила, потому что гневно сверкнула глазами, предпочтя презирать его приказ молча.

Её безумное предложение жить отдельно так и крутилось у него в голове, даже несколько дней спустя, когда после завтрака он заперся в рабочем кабинете и хмуро смотрел в монитор на своего собеседника.

— Ладите? — старый Канатас скрывал в густой седой бороде кривую усмешку, будто наслаждался мрачностью Уварова.

— Не то слово, — процедил он.

— О, я уверен, что слово не то, — хмыкнул Зевс и поморщился, меняя положение в кресле.

Он выглядел бледным, уставшим, но голос его звучал по-прежнему властно.

— А как насчёт свадебного путешествия?

Издевается, старый чёрт. Глеб потёр нижнюю губу и бросил взгляд в окно, на роскошные кроны яблонь.

— Не в нашем случае.

— Девчонка до восемнадцати лет кочевала по интернатам, а потом несколько лет вкалывала в захудалом магазинчике, пока её не погнали на улицу и оттуда, и из съёмного жилья.

Он что, решил его разжалобить?

— Не из-за её ли ангельского характера?

Зевс проигнорировал «шпильку»:

— Она жила впроголодь всю свою жизнь.

Да, это объясняло её неуёмную тягу к еде. Глеб невольно нахмурился:

— И какой я из этого должен сделать вывод?

— Никакой, — вздохнул Канатас. — Но уверен, вам бы помогла такая поездка.

— Каким образом?

— Примирила бы.

— Я к примирению не стремлюсь, — и он почти верил в то, что говорил. — Я исполняю условия нашего договора.

Канатас молчал, но Глеб чуял, он ему не поверил. И это его раздражало. Он поймал себя на странном желании кинуться что-то доказывать старику. Что он понятия не имеет, сколько ненависти между ними. Что она бесит его, как никто ещё не бесил. Что он во всём её подозревает. Что он обязательно докопается до истинных мотивов деда и внучки, и уж тогда — быстрый развод, полный разрыв и гори оно всё синим пламенем!

Потому что он не чувствовал себя в безопасности с тех самых пор, как эта бродяжка переступила порог его дома.

Она необъяснимым образом его нервировала.

Он чуял, всем естеством своим чуял грандиозный подвох. Только пока никак не мог сообразить, в чём этот подвох заключался.

Но ничего. Он со всем разберётся.

А пока — договор. Он поможет пережить самое сложное время, укрепить тылы и понять, куда двигаться дальше.

И стоило ему подумать о договоре, как Зевс сменил тему:

— Завтра я пришлю тебе кое-какие бумаги. На следующей неделе у наших конкурентов большой слёт. Знал об этом?

Глеб покачал головой:

— Информация точная?

— Точнее не бывает, — ухмыльнулся Канатас. — У меня внутри свой человек. Говорить будут о переделе рынка. Наш союз тоже будут обсуждать. Мой человек говорит, никто из них пока не разнюхал, какая сумма стоит за невестой. Никто не знает, сколько она стоит. Этим они займутся в первую очередь.

— Не удивлён, — Глеб пододвинул к себе ежедневник, отметив дату.

— Советую связаться со всеми, с кем у тебя сейчас идут переговоры по сделкам. Проверь их настроения. Есть вероятность, что как минимум с двумя из них связывались люди Куманова.

Ручка в его пальцах застыла. А вот и Никита решил о себе напомнить. Кажется, что-то всё же отразилось на его лице, потому что Зевс хмыкнул.

— Бумаги по этим партнёрам завтра тебе передадут.

Глеб кивнул:

— Благодарю.

— Не хочу, чтобы Уваровы думали, будто лишь я получаю выгоду от этой сделки, — усмехнулся Канатас. — Я пристроил в безопасность свою внучку, но и о муже её равно забочусь.

Он знал, как его слова покоробят Уварова, потому что таки позволил себе короткий смешок, когда лицо Глеба непроизвольно скривилось.

— Что, старый чёрт, уже воображаешь себя патриархом семейства Уваровых-Канатасов?

— А неплохо звучит!

И эти слова ещё долго отдавались в нём эхом, пока он сидел и обдумывал их разговор.

Чёрт бы побрал и его, и его внучку! Особенно внучку.

Твою-то мать, он не собирался знакомиться с ней. Он не хотел видеть в ней ничего, кроме обузы, чем она и была!

Требовалось как-то отвлечься. Так, чтобы наверняка.

И если уж Марго не помогала…

Глеб набрал номер одного из своих младших помощников:

— Илья, позвони в «Дикую кошку». Пусть пришлют пару девчонок. Да, можно тех, что были здесь в прошлый раз.

Глава 21

Несколько дней нам удалось прожить в относительном мире. Потому что общение свелось к необходимому минимуму. С мужем мы пересекались только в столовой. Худо-бедно создавали видимость женатой пары. Исключительно там, где нас могли видеть вместе. Оставаться наедине друг с другом мы по понятным причинам не стремились.

И жили мы сейчас в одном крыле, но через широченный коридор друг от друга.

Ни о какой общей спальне речи, само собой, не шло. Предполагаю, в брачную ночь он просто хотел унизить меня и напугать. Показать, кто в доме хозяин. С тех пор в общие комнаты Уваров не заходил. Я обитала тут одна, супруг жил в покоях напротив — и нас обоих это полностью устраивало.

Но такая условная идиллия продлилась недолго, пусть день начался и обычно, никаких потрясений не предвещая.

После завтрака в компании особенно молчаливого супруга я сбежала из-за стола, едва успев допить свой кофе.

День вообще-то был ой какой важный. Я готовила кексы!

Ванильные кексы с карамельной начинкой, рецепт которых отыскала на кулинарном канале — одном из миллиарда, где я ежедневно «паслась», бесстыдно «залипая» на видеороликах приготовления всего, на что только способна человеческая фантазия.

Единственным неоспоримым плюсом новой жизни стала стопроцентная доступность любых продуктов вплоть до самых экзотичных.

Ирина Геннадиевна, оперативно распорядившаяся отвести просторное помещение на кухне для моих кулинарных экспериментов, настояла, чтобы я отдавала ей списки всего, что требуется, и не стесняла себя ни в чём.

И вот тут моя природная скромность дала осечку — по вечерам я строчила целые списки и скидывала ей на почту, а утром всё необходимое уже было в доме.

Волшебство!

Мимо моей личной кухни персонал ходил на цыпочках, и я пока не могла отучить их от этой дурацкой привычки. Но сегодня придумала новую тактику.

От важных приготовлений меня отвлекли всего раз. Пока я замешивала вязкое тесто и готовила начинку, телефон в кармане моего измазанного мукой фартука завибрировал.

— Полечка, привет!

Я плечом прижала телефон к уху и продолжила свои труды:

— Добрый день, Елена Юрьевна.

— Да брось ты этот официоз, — засмеялась тётка. — Выкаешь до сих пор.

Не стала бы утверждать, что несколько бесед с ней настроили меня на полнейший уют в отношениях. Что-то до сих пор заставляло меня держать дистанцию. Но я, отложив тяжёлый венчик, тихонько вздохнула:

— Хорошо.

Тётка заверила, что звонит узнать, как у меня дела, но я чуяла, что это всего лишь предлог, при этом очень избитый.

— Дело к осени, — вдруг напомнила она, — за середину августа перевалило, а там сезон откроется. Уваров начнёт тебя в столицу таскать. На мероприятия.

Я застыла, позабыв про кексы. А вот о таком повороте событий я совершенно не думала.

— А это… это что, обязательно?

— Поверь мне! Особенно сейчас. Вас будут ждать, и, так сказать, выход в свет неизбежен. Всякие благотворительные вечеринки, гала-концерты, прочие активности. Но ты не переживай. Это даже хорошо.

Вот уж сомневаюсь!

— Будем видеться куда чаще. И я наконец-то с семьёй тебя перезнакомлю. Да и с другими людьми. Поверь, с тобой многие хотят познакомиться.

А вот я не была уверена в том, что это взаимно. Но тётка будто читала мои мысли.

— Поля, ты не вздумай от этих знакомств отказываться. Ты же помнишь, о чём мы с тобой говорили?

— Ага, — безо всякого энтузиазма отозвалась я. — Только я пока никакой информацией не разжилась, вы уж простите. Мы с мужем… отношения у нас пока не то чтобы располагают к длительному общению.

Общению… да мы едва друг друга терпели.

— Это ничего, — успокоила меня тётка, — вода камень точит.

Знала бы она, насколько далека от истины, если бы узнала, что случится сегодня вечером…

Но прежде я успела-таки спечь свои первые кексы и, ссыпав румяных пухляшей на блюдо, отправилась на поиски дегустаторов.

Прислуга взирала на меня со смесью шока и недоумения, когда я протягивала первому попавшемуся блюдо с просьбой отведать моей выпечки.

Но отказать никто не посмел. К тому же кексы вышли, ну, неплохие.

А позже вечером молоденькая горничная — одна из жертв моей щедрости — заглянула в мою спальню, где я, приняв душ и завернувшись в халат, готовилась к завтрашним трудам, составляя список продуктов для нового рецепта.

Кивнув на мою благодарность, она поставила на прикроватную тумбочку воду с лимоном, которую я попросила из кухни, когда в коридоре послышались женские голоса. Прислуга так громко говорить себе не позволяла.

Я невольно уставилась на дверь своей спальни:

— Кто это?

Горничная округлила глаза и пожала плечами:

— Н-не знаю. Гостей Глеб Викторович сегодня не ждал...

Не ждал… значит, это не совсем уж и гости. Догадка заставила меня онеметь.

— Спасибо, Лиза, — я поднялась с постели. — Можешь идти.

И пунцовая Лиза умчалась со скоростью света. Я отправилась следом, вышагнула в коридор.

Двери напротив были распахнуты настежь. Две длинноногих девицы, растерянно озираясь, семенили на шпильках прочь в сопровождении, кажется, одного из помощников моего мужа.

— Так а нам всё равно заплатят? — вопрошала та, что повыше. — Всё-таки вызов…

Не успела я глазом моргнуть, а на пороге уже возвышался Уваров — в брюках, полурасстёгнутой рубашке и злой, словно чёрт.

Да только с чего бы ему сейчас злиться?

Не я же только что с девицами кувыркалась!

— К-как это понимать? — проскрежетала я, испепеляя его взглядом.

А он смотрел на меня так, будто вина каким-то образом лежала на мне!

— Как фиаско, — мрачно бросил он мне в ответ. — Что, хочешь об этом поговорить?

Глава 22

Девчонка застыла в воинственной позе на пороге своей спальни. Голубые глаза метали молнии.

Напрасно приехавшие блондинки скрылись из коридора, благополучно пропустив разгоравшийся скандал. Стоило Илье провести их к нему, как его снова не пойми с чего накрыло.

А ведь расчёт был именно на это. На чистую физиологию. Ведь так это, мать твою, в природе работает или он какого-то хрена сломался?!

Глеб рассматривал их миловидные мордочки и чётко осознавал, что мимолётное развлечение облегчения не принесёт. Сколько этим красавицам пришлось бы заплатить, чтобы они сымитировали не opгазм, а искреннее чувство? И возможно ли это? И на хрена ему это?

Настроение окончательно испоганилось, и он отправил их восвояси.

— Знаешь, ты можешь удовлетворять свои потребности как тебе вздумается. Но это…. — девчонка ткнула дрожащим пальцем в пустой коридор, — это уже слишком. Держи своих шлюх подальше от моих дверей!

Очень неудачное время она выбрала, чтобы повздорить. С недавних пор бродившие в нём странные, полуоформившиеся мысли и раздражение от того, что их направление ему совершенно не нравилось, усугублялись неудовлетворённым желанием.

Адская смесь.

А тут ещё объект этих бредовых мыслей сам провоцирует ссору.

— Кричи громче, — он вцепился взглядом в её затянутую халатом фигуру, — не лишай прислугу из дальних комнат удовольствия получить пищу для кухонных сплетен.

Она с лёгкостью заглотила наживку, метнулась к нему через коридор и прошипела:

— В этом случае сплетни более чем заслужены!

— Горе мне, — сухо сыронизировал Глеб.

— Я этого не потерплю, — она вдруг заговорила со смертельной серьёзностью. — Нравится тебе или нет, но я твоя жена…

— Ты — штамп. Штамп в паспорте, — прервал он её.

И не мог предугадать, на что её подвигнет такой ответ. Хлёсткий звук пощёчины разрезал тишину позднего вечера.

Морщась от боли в наверняка горевшей ладони, она посмотрела ему прямо в глаза:

— Ну? А так твой штамп делать умеет?

Щека горела. И эта боль приносила странное удовольствие. Потому что он её заслужил. Он выпросил у неё эту пощёчину.

Как предлог. Как предлог продолжать их непримиримую войну.

Кто первый падёт и раскроет все свои карты? Когда эта маленькая злючка расскажет, что они с дедом задумали на самом деле?

Но если она когда-нибудь и сдастся на милость победителю, то уж точно не сейчас.

Сейчас девчонка круто развернулась, вознамерившись безнаказанно сбежать в свою комнату

Не пройдёт.

Глеб метнулся следом, схватил её за руку и, невзирая на сопротивление, без труда втащил в свою спальню. Широкие створки за ними захлопнулись, он повернулся и привалил её спиной к двери.

Девчонка тяжело дышала, но смотрела на него без испуга. Она была в бешенстве.

Халат сполз с одного плеча, обнажая узкую бретельку нежно-голубой ночной сорочки.

Глеб усилием воли вернул взгляд на её ожесточившееся лицо. Заливший его румянец в свете уютных светильников выглядел так, будто пощёчину получила она.

— Крови моей захотела, — пробормотал он, разглядывая её с непонятной для самого себя жадностью. — Бешеное создание.

— А ты — мерзкое животное, не умеющее держать себя в руках!

В ней не было ничего, что могло бы его привлекать. В ней не может и не должно быть ничего этого.

— А разве я должен? — нежная гладкая кожа горела под его пальцами. — Предлагаешь мне жить монахом?

— Предлагаю не водить своих потаскушек сюда! Даже если это элитное мясо от лучших сутенёров столицы!

— Какие красочные выражения, — прорычал он. — В каком институте благородных девиц ты их нахваталась?

Если бы он не держал её за руки, вторая пощёчина была бы ему обеспечена. Но всё, что сейчас было в её силах, это испепелять его взглядом. И во взгляде этом явственно читалась жажда крови.

Что за суицидальные наклонности, Уваров? Надеешься, она-таки схватится за нож и милосердно прервёт агонию, положив конец твоей многолетней войне за место под солнцем со всеми, включая себя?

— Ты из любой гимназистки ведьму вытащишь! — выплюнула она и задёргалась в тщетных попытках вырваться из его хватки. — Отпусти меня! Сейчас же!

— Даже любопытно узнать, что меня ждёт, если я не подчинюсь, — чем сильнее она вырывалась, тем слабее он сопротивлялся желанию продлить их разговор. — Наградишь меня каким-нибудь новым ярким эпитетом? Проклянёшь?

Впрочем, если бы проклятия действовали, он был бы мёртв уже дюжину раз.

— Для чего ты это делаешь? — она бросила своё гиблое дело и замерла, вглядываясь в его лицо, будто искренне ожидала прочитать на нём ответ. — Ты… ты будто хочешь, чтобы я тебя ненавидела.

Голубые глаза оказались в опасной близости от того, чтобы рассмотреть истину.

Как она это делала?.. Откуда такая проницательность?

— Для этого вряд ли нужно особо стараться, — он позволил себе повременить лишь мгновение, потом всё-таки разжал пальцы и отступил.

Она ни секунды не теряла, дёрнула дверь на себя и вылетела из его спальни.

Глеб сжал и разжал пальцы, которые ещё ощущали горячее прикосновение.

С этим нужно что-то делать. И срочно.

Глава 23

— Глеб Викторович, вызывали?..

Он поднял голову, стряхнув в себя сонное оцепенение — вчерашняя жаркая ссора не лучшим образом сказалась на его состоянии. Он полночи проворочался, обдумывая всё, что было сказано.

Эта наивная простота считала, что в его мире понимание счастливого брака каким-то образом связано с верностью. Счастливый брак для людей его круга и статуса — это когда супруги друг другу, по возможности, не мешают. Он ни на что не скупится и проявляет должную меру внимания, если дела позволяют. Она ни в чём себе не отказывает, держит себя в форме и составляет ему компанию во всех светских активностях.

До хождений налево здесь никому нет дела. Изменяют все. Если утверждают, что не изменяют, врут. А уж если утверждают, что не изменяет вторая половина… просто не знают, что изменяет.

Но даже невзирая на всё это… она права. Стиснув зубы, он вынужден был это признать. Таскать девиц в дом сразу же после свадьбы — решение, мягко говоря, не разумом продиктованное.

Поэтому, когда застывший на пороге кабинета Илья задал ему вопрос, Глеб отдал распоряжение, сжигавшее этот мост:

— Вызывал. Во-первых, за конфиденциальность тебе положена надбавка, и ты её получишь. Во-вторых, в обозримом будущем услугами эскорт-агентства я пользоваться не планирую. Оповести Милену, что ничего личного. Я просто пытаюсь наладить… семейную жизнь.

Звучало откровенно по-идиотски, но ему меньше всего сейчас было дело до того, как всё это выглядело со стороны. Требовалось закрыть вопрос, и он его закрывал, пока ещё до конца не понимая, почему именно «требовалось».

К тому же не один только этот вопрос требовал скорейшего разрешения.

К середине дня он собрал у себя всех, кто занимался инициированным месяц назад расследованием.

Сидевшие через стол от него специалисты совершенно очевидно нервничали. И наверняка совсем не от яростного желания поделиться с ним всей добытой за это время информацией.

— Ваша скромность не настраивает на оптимизм, — проворчал он, побарабанив пальцами по подлокотнику. — Кашин, что скажешь?

Худощавый светловолосый парень в очках упёр в колени ребро своего планшета и пожал слегка сутулыми плечами:

— Пока ничего криминального я не отыскал. На самом деле, до знакомства с дедом, если судить по её онлайн-активности, она вообще очень мало времени проводила в сети.

— Что в твоём понимании «мало времени»?

— Ну... — Кашин замялся, — у неё, например, нет аккаунтов в соцсетях, кроме самых необходимых. В «телеге», правда, зарегистрирована, потому что так со своим прежним работодателем общалась.

Бред какой-то. Только пока не слишком понятно, подозрительный бред или у девчонки какая-нибудь соционетофобия.

— А всё остальное?

— А всё остальное никакого интереса не представляет. Она… кгм… она любит ролики смотреть на «Ютубе».

— Что за ролики?

Кашин порозовел, а оба его соратника по сбору информации принялись с любопытством переглядываться.

— Кулинарные.

Глеб едва не фыркнул. То есть… то есть она совсем не кривила душой, когда заявила, что хочет готовить. Или это просто очень удобная ширма для всего остального?

Потому что представить себе, что он женился на вечно голодной любительнице кулинарных видеороликов, единственная опасность от которой — промотанное на её пропитание состояние… Это было бы слишком жестокой иронией.

Да не могло всё быть настолько просто! Не сейчас, когда вокруг Уваровых кружат охочие до свежей крови акулы.

— Артур, что по Канатасу?

Сидевший слева от Кашина брюнет тут же сменил свою расслабленную позу, выпрямился:

— Тяжело что-то знать достоверно. Криптозащита у них там — будь здоров, но если говорить в общем… состояние тяжёлое, но стабильное. Ему колют какие-то новые препараты.

То есть стоило предположить, что старый Зевс ещё поборется за жизнь. Никакие «последние дни», вопреки его же утверждениям, ему пока не грозили.

И это, чёрт возьми, всё. Это и вся информация.

Глеб медленно выдохнул, пробормотав:

— Если так дело пойдёт и дальше, я начну вам приплачивать.

На лицах всех троих отразилось совершенно логичное недоумение.

— Чтобы вы отыскали хоть что-нибудь действительно стоящее, — проворчал он. — Или на худой конец выдумали.

Кажется, это на мягких лапах подкрадывалось коварное отчаяние. Не слишком ли быстро? Не слишком ли рано он утрачивал веру в себя и в людей, которые на него работали?

Потому что поверить в её абсолютную невиновность. В невиновность проникшей в его дом незнакомки, появившееся в его жизни с такой удивительной своевременностью… это всё равно что поверить в существование Деде Мороза. Нужно быть бесконечно наивным ребёнком.

— У меня. У меня кое-что есть…

Срывавшийся от волнения голос принадлежал Егору — почти мальчишке и стажёру, которому доверили приглядывать за супругой Уварова в пределах дома.

— Ну? — Глеб приподнял брови.

Он-то что мог такого ему сообщить?

— Полина Александровна… она… подкармливает прислугу, Глеб Викторович.

Глеб задержал взгляд на темноволосом мальчишке.

— Она… что?

— П-подкармливает прислугу…

Глава 24

— Ты выглядишь… выглядишь лучше, — соврала я и улыбнулась в надежде, что улыбка моя не выглядела слишком уж вымученной.

Дед хрипло рассмеялся и тут же закашлялся.

— Ох… Полина, душа моя. Ты до сих пор умудряешься меня удивлять.

Ну вот. Что ещё такого я ляпнула?

— Я, ей-богу, и подумать не мог, что такая жизнь, как твоя, могла вырастить кого-то ещё, кроме озлобленного на весь мир волчонка. И уж тем более на меня. А ты… подбадриваешь.

Я смущённо подёргала плечами:

— Я бы, может, и рада… ну… ненавидеть. Но не получается.

— Береги это, — посерьёзнел дед. — Береги. И никому не позволяй себя ожесточить.

— Хороший совет от человека, выдавшего меня замуж за того, кому только такое и под силу, — пробормотала я.

— Вот они! Вот они, зубки! — воскликнул дед и даже в ладоши хлопнул от удовольствия. — Моя кровь говорит!

Не знала я, как вести себя с этим человеком. Ничего не могло смутить моего деда, ничего не выбивало его из равновесия, ничего не заставало врасплох.

— Эти ваши ссоры с Уваровым… они не вечны.

— Ну хоть кто-то так считает.

— Я это знаю, Полина.

— Вот бы и мне — знать, — не сдержалась я.

— Это дело небыстрое. Знать, Полина, это одно. Узнавать — совсем другое. И теперь у тебя есть время на то, чтобы узнавать. Не воевать за место под солнцем, не отбиваться от врагов, не отвоёвывать для себя будущее. За тебя это будет делать твой муж.

— Да кто сказал, что он будет? — вспылила я.

— Он и сказал, — усмехнулся дед. — Сказал, только сам этого пока так и не понял.

При всём моём уважении к сединам Алексея Георгиевича… он был неправ. Он не видел, не слышал, не понимал, что между нами творилось.

Уваров меня ненавидел. Я ненавидела его. И никакое время не в состоянии было это исправить.

А всё что могла я — это отвлекаться от мыслей о своём незавидном положении — до тех пор, пока не придёт заветное время и мой дед не соизволит мне всё объяснить. Наверное, эти тайны были как-то завязаны на их с Уваровым совместных договорённостях и активностях, о которых я знать ничего не хотела. Мир большого бизнеса — китайская грамота для меня. Я ничего в нём не понимала.

Зато уже худо-бедно понимала в приготовлении бисквитов и кексов, для которых вчера пробовала новую глазурь — с лимоном и мятой.

Изделия мои получались пока не слишком-то презентабельными на вид, но съедобными.

Пока ещё побаивавшаяся моих активностей прислуга угощения всё-таки принимала. И все оставались в строю, желудком не маялись — значит, что-то у меня всё-таки получалось.

Правда, сегодняшний эксперимент заставил мой осторожный оптимизм поблекнуть — бисквиты для ягодного торта почему-то вышли до смешного кривыми. Видимо, не стоило раньше времени лезть в духовку.

Я пыталась исправить положение при помощи крема, но и тот сегодня подвёл — сливки хоть убей не хотели взбиваться, пусть и были нужной жирности.

Я как раз пыталась собрать воедино своего кулинарного монстра Франкенштейна, когда на пороге моего святилища объявился Уваров.

Он внимательно наблюдал за моими жалкими попытками изобразить из себя опытного кулинара и наконец произнёс:

— То есть всё-таки не шутила.

Я шлёпнула лопаткой по боковине торта:

— А расшифровка будет?

— Я не думал, что ты всерьёз этим займёшься.

— Не люблю болтать попусту, — нахмурилась я. Нет, этому торту уже ничто не поможет.

— Это я понял, — Уваров вдруг усмехнулся. — Ты прислуге плоды своих алхимических экспериментов скармливаешь? Мне стоит начать беспокоиться?

Я подняла на него взгляд в надежде, что это заставит его хотя бы поморщиться:

— Скольких за последние несколько дней ты в своём штате не досчитался?

Чёрный взгляд блуждал по моему заляпанному кремом фартуку, и он видел там что-то своё — не взялась бы судить, что именно. Но ситуация явно его забавляла.

— Я и не думал проводить перекличку. О твоей подпольной деятельности узнал только сегодня.

Я тихонько фыркнула — шпионов своих подсылал, не иначе. Нашёл, на что время и силы тратить.

— Теперь обязательно проведу.

— Как угодно, — я вернулась к сборке торта, который бесстыже кренился в одну сторону, красноречиво давая понять об уровне моего «мастерства».

— Завтра у нас будут гости, — неожиданно объявил муж. — Вечер только для своих. Будет человек двадцать, не больше.

Человек двадцать!

— Разные у нас представлении о вечере для своих, — пробормотала я, швыряя лопатку в опустевшую чашку. — Мне там быть обязательно?

Взгляд Уварова посуровел:

— Ты моя жена. Поэтому да, обязательно.

— Надо же, — я упёрла руки в бока и сдула со щеки преступно выбившуюся из узла прядь. — А как же «всего лишь штамп» и «приложение к договору»?

Тяжёлая челюсть Уварова окаменела. Чёрный взгляд стал ещё жёстче.

— Гости начнут прибывать к восьми, к ужину. И не вздумай им подсовывать свои кулинарные шедевры.

Он бросил прощальный насмешливый взгляд на мою бисквитную пизанскую башню и ушёл.

Я отставила подальше своего ягодного уродца, перемыла посуду и… раздавать его кому-либо не решилась.

Он ведь и на вкус, наверное, ерунда ерундой.

Я так вымоталась в тот день, что о торте совсем позабыла, а наутро, когда спохватилась, что так и не сподобилась убрать его в холодильник, прямиком из постели помчалась спасать то, что в спасении, как выяснилось, и не нуждалось.

Мой несчастный ягодный торт обнаружился в холодильнике — кто-то убрал его туда вместо меня. Вот только до холода он добрался не целиком — в щедро измазанном кремом боку не хватало здоровенно куска. Плата за заботу о сохранности, видимо.

Кто-то всё-таки его попробовал и оценил!

Я рассмеялась — настроение поднялось — и побежала готовиться к званому ужину.

Глава 25

Кажется, его прозрачные намёки на лень подчинённых сработали. Перед подготовкой к сегодняшнему вечеру у него ещё было время заслушать отчёты от тех, кто занимался верификацией информации об одиссее Канатаса по поиску внучки.

По поводу этого конкретного отчёта он питал обоснованные надежды. Вышедшие на связь «поисковики» сообщили, что им есть чем поделиться.

Этого ему и не хватало. Записи со свадьбы никаких сенсационных открытий таки не принесли. Всё оставалось в рамках ожиданий. Гости вели себя максимально осторожно.

Будто он многого просил. Всего лишь удостовериться в том, что девчонка заодно со своим дедом. Подозревать и знать наверняка — слишком разные вещи. Подозрение оставляло место сомнениям в своей правоте, подтачивало уверенность в верной оценке реальности и, что самое главное, позволяло предполагать, что она невиновна. Что она именно та, за кого себя выдаёт. Что её по сути не за что ненавидеть. Что он и она… что они…

Он мотнул головой, отгоняя от себя бредовые мысли, пока притихший Кашин не предложил:

— Глеб Викторович, ну давайте врубим прослушку на полную. Сейчас мы знаем только, кто звонит вашей супруге и кому звонит она, но… мы же можем и звонки прослушивать.

Это предложение как раз и могло превратить подозрения в знание. Но вчерашнее совещание завершилось многоточием. Он отправил парней работать дальше, приказав тут же докладывать, если всплывёт что-нибудь особенно важное.

А сегодня в малом совете участвовал его воспитатель, главный помощник и старый друг отца Валерий Степанович Марьянов, недавно вернувшийся из заграничной поездки, в которой виделся с его матерью.

Он успел повидаться с ним ещё вчера поздно вечером. Заключив его в по-отечески крепкие объятья, Марьянов усмехнулся и указал на манжету его белой рубашки:

— Эй, неряха. Это что такое?

Глеб скосил взгляд на бордовое пятнышко ягодного сиропа и проворчал:

— Скажи спасибо, что без крема.

— Ты что, в моё отсутствие торты печь взялся? — хохотнул Марьянов.

— Скорее транспортировать. Некоторые безголовые создания просто не в курсе, что их в холоде держать надо.

На недоумённый взгляд Марьянова Глеб лишь качнул головой:

— Не важно. Ты очень вовремя вернулся. Завтра мне обещают интересный доклад о том, как Зевс свою внучку искал.

И Марьянов, конечно, не стал бы такое пропускать. Сейчас он стоял у окна, по левую руку от сидевшего за столом Глеба и хмурился, пока ребята, ответственные за «полевые исследования», сообщали им последние новости.

— Она действительно сирота. Сменила несколько детских домов, — Андрей работал по старинке и сейчас сверялся с записями в своём блокноте. — Под своей реальной фамилией никогда и нигде не значилась. В систему попала, считай, младенцем. Родители погибли, когда ей ещё и года не было. Насколько известно, сыщикам Канатаса удалось её отыскать едва ли не по случайности. Работница детдома, принявшая девочку, опознала мать. Та договаривалась пристроить её всего на неделю, пока они с отцом ребёнка не отыщут жильё. Время было зимнее, мать переживала, что ребёнок заболеет, пока они мотаются по городу туда-сюда. Ну а потом… гололёд, грузовик на встречке и…

Андрей замолчал. Глеб кивнул, давая знак, что он и без слов всё понял.

Твою-то мать… то есть как минимум о тяжёлом детстве никто никому не соврал. Да и разве её благоговейное отношение к еде этого не доказывало? Девчонка смотрела на неё, как… как влюблённая. Отыщи себе кого-нибудь, кто будет смотреть на тебя так же, как Полина Канатас взирала на еду, и считай себя счастливейшим человеком на свете.

— Опять же, они скрывались. Сам понимаешь, фамилию она не называла, но сказала, что девочку зовут Полиной. В целом детективам Зевса это ничего бы и не дало, если бы не фото матери…

— Ясно.

— Только вот… — во взгляде Андрея читалась несвойственная ему нерешительность, — есть одно «но», Глеб, очень серьёзное «но».

Глеб невольно бросил взгляд на Марьянова, который тоже весь подобрался на своём посту у окна.

— Ну?

— Та женщина, которая принимала ребёнка… ей за информацию, конечно же, хорошо заплатили. И мы не сунулись в тот дом малютки, пока всё как следует не разузнали. Короче, добрались до журналов дежурств. Чистая удача, но у них в архивах такие хранятся, и…

— И?

— И она в тот день не дежурила. Она не могла опознать дочь Канатаса. Что заставило эту даму соврать, чёрт знает. Предполагаем, что почуяла запах денег. И соврала. Но на неё не надавить. Ну не допрос же ей устраивать. Мы и так рисковали. А дежурившая тогда… её давно и след простыл. Уволилась несколько лет назад и как сквозь землю провалилась. А Зевс поиски, само собой, прекратил. Жажда отыскать внучку перевесила осторожность — он и проверять больше ничего не стал. Но стоит признать, с предполагаемой матерью у Полины и правда имеется визуальное сходство…

Мир медленно переворачивался с ног на голову.

— И всё же есть вероятность, что она — не Канатас.

— Есть. Но, Глеб, правду легко установить.

Он поднял глаза на сыщика и пробормотал:

— ДНК-тест.

Андрей сухо кивнул:

— ДНК-тест.

Глава 26

Статус супруги Уварова накладывал на меня определённые обязательства в плане дресс-кода. Пришлось смириться с тем, что к любому относительно важному мероприятию мне надлежало вызывать стилиста и его мини-свиту. Так я могла быть уверена, что не напялю ничего не приличествующего случаю.

За модой я не следила и всю жизнь носила только то, что считала удобным в рамках своего исчезающе скромного бюджета.

То есть о стиле я не знала ровным счётом ничего. Поэтому прослушала мини-лекцию о том, в каких случаях можно одеваться как простой смертный, а когда наводить блеск — и благополучно обо всём этом забыла, надев удобные классические брюки и шёлковую блузку к туфлям на низком каблуке.

Пережить бы эту «встречу друзей», раз уж она неизбежна, и вернуться к своей привычной рутине.

За десять минут до назначенного времени я вышагнула за порог своей спальни, только чтобы наткнуться на Уварова, шагавшего мне навстречу.

На нём был лёгкий свитер цвета крепкого кофе и тёмные брюки. Выглядел он до противного… элегантным. И элегантность эта была какой-то небрежной, естественной, достигнутой без особых усилий.

— Мой почётный конвой? — буркнула я, когда он молча подставил мне локоть. Нам снова предстояло изображать худшее — влюблённую пару.

Супруг почему-то старался на меня не смотреть. Выглядел исключительно отрешённым, будто с головой погрузился в какие-то свои мысли.

— Я от твоей компании в не меньшем восторге, — он скосил глаза на мои волосы.

Моя рука невольно вспорхнула к стянутым в узел локонам. Что, неужели настолько неряшливо собраны?

Но Уваров уже отвёл взгляд, и я не стала больше дёргаться. Если бы причёска моя выглядела нелепо, он бы первым и с преогромным удовольствием указал мне на это.

— Они о тебе мало что знают. Что-то из СМИ, что-то — от меня.

— Хуже не придумаешь, — пробормотала я.

Уваров снова на меня покосился, но теперь вопросительно, и мне пришлось объяснить.

— Теперь они точно в курсе, на каком чудовище ты женился и как страдаешь от издержек своего долга.

— Предполагаешь, я из тех, кто стал бы кому-нибудь плакаться?

— Предполагаю, ты из тех, кто никого вокруг не жалеет. Особенно если речь обо мне.

Мы уже шли по коридору к лестнице вниз, и Уваров остановился, развернув меня к себе.

— Пока не поздно, советую понадёжнее спрятать свои клыки и когти, — чёрный взгляд прошёлся по моему лицу с такой тщательностью, словно он что-то пытался прочесть в моих чертах, что-то для себя новое. — Гости уверены, что мне посчастливилось отхватить себе ангела. Они пока не в курсе, что под этой обманчивой внешностью скрывается дьяволица.

— Дьяволица! — я едва не задохнулась от возмущения, и стоило ему потянуть меня вперёд, как упёрлась каблуками в пол, решительно протестуя против такого самоуправства. — Да это… да это тебе место в самом аду!

— Твои пожелания запоздали, — его губы скривились, — я давно уже там.

Это были последние слова, которые нам удалось сказать друг другу за вечер. Но это не значило, что мне повезло лишиться его компании. Совсем наоборот — Уваров всё время держал меня рядом.

Стоило нам войти в гостиную… и я окончательно потерялась. Хотя наши гости оказались не такими уж жуткими чванливыми снобами, какими я их себе воображала. Мне представлялись, меня поздравляли, мне жали руки и даже пытались шутить. А все мои силы пока уходили на то, чтобы запомнит их по именам и… привыкнуть к новому Уварову.

Он блестяще играл свою роль. А всё что я могла делать — пытаться не пустить всю его игру по ветру.

Стоило моей руке соскользнуть с его локтя, как мужская ладонь уверенно опустилась на мою талию. Он мягко привлёк меня к себе и, склонившись, прошептал на ухо.

— Постарайся всё не испортить. Притворись. Уверен, ты сможешь.

Он отстранился, заглянул мне в глаза… и я едва воздухом не поперхнулась.

Муж смотрел на меня едва ли не с нежностью. Волна непонятного тепла поднялась вверх по телу, заставив щёки и шею вспыхнуть жарким румянцем.

Никогда ещё в жизни я так не смущалась.

И из-за кого! Из-за человека, которого сильнее всех ненавидела!

Мне стоило немалых усилий оторвать от него взгляд и замечать хоть что-то вокруг. Кажется, я улыбалась и даже что-то впопад отвечала. Но не могла быть в этом уверена.

Весь вечер пронёсся мимо в какой-то розовой дымке. Потому что рядом был… не Уваров. Рядом вдруг оказался кто-то до невозможности близкий — чуткий, добрый и понимающий.

К концу вечера один из гостей, пришедший без пары, застал меня в редкий момент, когда я осталась наедине со своими мыслями. Он был слегка подшофе. Смотрел очень смело, и мне его взгляд не понравился.

— Глеб — красавчик, конечно, — обратился он ко мне безо всяких вступлений. — Если б он так быстро не подсуетился, я бы сам к Канатасу свататься пошёл.

Я ответила ему нервной улыбкой в надежде, что он поймёт — к такому диалогу я не расположена.

— Но, п-пардон, не могу не спросить. А это правда, что дед тебя, красавица, на помойке отыскал? Ну… в смысле, на реальной п-помойке?

А вот и первые сплетни. Рано или поздно они обязательно всплыли бы.

— Серж, отвали, — раздалось у меня над головой, и я вздрогнула от угрозы в его низком голосе. — И протрезвей. Только по пьяни можно желтушную прессу цитировать.

— Ну… ну пардон.

И Серж уже хотел ретироваться, но Уваров его становил.

— Не так быстро. Извинись. Как положено.

Гость рассыпался в тысяче извинений, чем окончательно меня смутил.

Когда званые посиделки наконец-то завершились и довольные гости разъехались по домам, Уваров молча сопроводил меня до дверей моей спальни.

И как бы я к нему ни относилась, не могла проигнорировать тот эпизод.

— Спасибо. За то, что пришёл на помощь.

Но на меня сейчас смотрел прежний Уваров — мрачный и отстранённый:

— Благодарности ни к чему. Ты носишь моё имя. И я этим именем дорожу. Ты ведь Канатас по крови. Должна это как-нибудь чувствовать, верно?

Он не стал дожидаться моего ответа. Развернулся и пошагал в свою спальню.

«Должна это чувствовать»?..

И что эти слова должны означать?

Глава 27

Вчерашний день плавно перетёк в сегодняшний, а он до сих пор переваривал услышанное от Андрея.

После их разговора Глеб даже подумывал отменить ужин. Не был уверен, что сможет весь вечер прикидываться, будто всё по-прежнему, когда игра грозила вот-вот полностью изменить свой ход.

На носу важная сходка конкурентов. Им самое время заняться пиаром своей «счастливой семейной жизни», а тут… такое.

Девчонка сама-то в курсе, что она, возможно, и не Канатас вовсе?

И как бы ему ни хотелось повесить всех собак на неё, не выходило. Ну не чувствовалось в её поведении фальши.

Либо перед ним искренне уверовавшая в своё происхождение девчонка, либо отчаянно жаждавшая в него верить, либо настолько искусная интриганка, что притворялась даже во сне.

Он на своём веку повидал лжецов и лицемеров. Он мог сколько угодно её подозревать, но утверждать наверняка… нет, не стал бы.

Да и какая особенно разница, если есть способ проверить. Если есть способ точно узнать.

Глеб мерил шагами библиотеку первого этажа, время от времени рассматривая через французские окна парковую лужайку — там сегодня вовсю трудились садовые работники, готовя парк к осени.

Тест нужно, конечно же, провести. Чего ждать?

Врубить прослушку по полной, провести тест — и всё! Всё будет кончено. Правда выйдет наружу. И она может оказаться разной. В его пользу и не в его. Вот только какая она, эта правда, которая в его пользу?

С другой стороны, большая ли разница? Даже если представить… Канатас сделал её своей внучкой. По документам, по закону она его внучка и ничем больше не отличается от законной, даже если по крови это и не так.

И не мог же он сам не провести чёртова теста. На кону всё-таки слишком многое, чтобы вверять его девчонке с улицы. Или умирающему уже всё равно? Тешит себя иллюзией, а девчонка просто ему приглянулась? Каких только сумасшествий не совершают в отчаянии.

Что это по сути меняло? Теоретически он мог затребовать расторжение брака. Но на брак он пошёл по собственной воле — потому что оный спасал его от необходимости вести войну на несколько фронтов в одиночку. Так какая в итоге-то разница?

Канатас или не Канатас по крови — она Канатас по документам со всеми из этого вытекающими.

И Зевс мало походил на того, что решился бы на этот союз любою ценой вплоть до липовой внучки. Пока Глеб не видел за действиями Зевса подвоха, как ни всматривался. Возможно, на поиски родной крови его действительно подтолкнуло отчаянное желание умирающего отыскать хотя бы иллюзию родни…

В их договоре её происхождение принципиально ничего не меняло — девчонка законная наследница старика.

И разве её происхождение меняло хоть что-то в том, как он её видел?..

Перед его внутренним взором мелькнули светло-каштановые волосы. Тёплый свет выбивал в них рыжинку. А голубые глаза в свете ламп становились едва ли не синими.

Аккуратный, чуть вздёрнутый нос и пухлые губы. Криминально узкая талия. Особенно для такой прожорливой девчонки.

Вчера он не планировал строить из себя довольного жизнью молодого мужа. И в итоге делал именно это. На весь вечер к ней как приклеился. И это бесило.

Бесило, что притворяться, считай, не пришлось…

И если бы только он отыскал в себе смелость быть честным с собой до конца, он вспомнил бы, что на долю мгновения таки позволил, позволил себе вообразить, что они с ней счастливая пара. И как опасно легко в это вдруг стало поверить.

Неужели ему настолько не хватало кого-нибудь рядом, что он готов…

Его невесёлые мысли прервало какое-то движение на лужайке.

Глеб невольно взглянул на часы — время обеда.

Обедом там, судя по всему, и собирались заняться.

И этот обед обеспечивала… его жена. Маленькая Канатас таскалась от рабочего к рабочему с накрытой полотенцем корзиной и чем-то всех одаривала.

Ровнявший живую изгородь светловолосый тип с мускулатурой, которую заработал явно не в саду, лыбился во все тридцать два, когда очередь дошла до него — девчонка поставила корзину в траву и протянула ему здоровенную румяную булку.

Она что, результатами своих кулинарных экспериментов решила не только поместье, но и всех вокруг него закормить?

Она улыбалась.

Очень приветливо.

Слишком приветливо.

Глеб нахмурился.

Белобрысый отхватил полбулки за раз и закатил глаза, как бы давая понять, что ничего в своей жизни вкуснее не ел.

Клоун.

И рожа у него мерзкая.

Прожевав, садовник что-то сказал, и она залилась смехом.

Настоящим, искренним смехом. Он впервые видел и слышал, как она смеётся.

Под рёбрами странно заныло, будто кто-то струну натянул.

Белобрысый отправил в рот остатки булки, и она наградила его второй.

Да она буквально светилась от счастья.

Какого, мать его…

Глеб рванул на себя створку и вышагнул на окаймлявшую эту часть дома террасу.

Она обернулась. Застыла. Улыбка сползла с порозовевшего лица.

— На пару слов, — отчеканил он.

Белобрысый с ним поздоровался, но Глеб и не взглянул на него.

Девчонка распрямила плечи и приблизилась так, будто сделала ему величайшее одолжение.

— Внутрь, — скомандовал он.

— И не подумаю. Мы можем и…

Он схватил её повыше локтя и буквально втолкнул в библиотеку. Защёлкнул створку, задёрнул занавесь.

— Это как понимать?

Она смотрела на него с нескрываемым вызовом:

— Как пожелаешь.

— Полина…

— О-о-о! — голубые глаза расширились в наигранном удивлении. — Так ты знаешь, как меня зовут?

Он сцепил зубы, чтобы не выругаться, и процедил:

— Я задал вопрос.

— А мне нет до него дела! — она развернулась и пошагала к выходу.

Большего не успела.

Он нагнал её у порога, впечатал ладонь в дерево над её правым плечом, второй рукой развернул девчонку к себе и привалил её к двери.

— Какого чёрта ты себе позволяешь? — прорычал он, впиваясь пальцами в обтянутое кашемиром плечо.

— Какого хочу! Отпусти!

Голубые глаза потемнели от гнева. Полные губы кривились.

О, она его ненавидела…

— Сожалею, — его пальцы сжались сильнее. Ни о чём он не сожалел. — Но сейчас всё будет как хочу я.

Глава 28

Его последняя фраза меня обожгла.

— Так, как хочешь ты? А разве не всё и всегда именно так, как ты хочешь? Постыдился бы вообще о таком говорить!

Я вжималась лопатками в дерево, будто всерьёз намеревалась в него окончательно вплавиться. Близость Уварова меня откровенно пугала. Слишком высок, слишком широк в плечах, слишком… слишком опасен.

Его взгляд почернел от гнева, челюсти сжаты, меж густых бровей залегла вертикальная складка.

— И это ты мне сейчас говоришь о стыде, — его голосом сейчас можно было камни ломать. — Какого чёрта ты рядом с садовниками трёшься? Тебя что, так и тянет к рабочему классу? Чувствуешь духовное с ними родство? Или, может, не только духовное?

Я дёрнулась, мечтая вцепиться ему прямо в лицо. Но его руки превратились в стальные клещи.

— Ты просто… подонок! — рявкнула я. — Я всего лишь угостила их сырными булками! Они же без перекуса с самого утра! Нужно быть совсем уж отбитым на голову, чтобы позволять себе подобные инсинуации!

— Следи за языком, — прорычал Уваров.

— Не смей мне указывать! Я буду говорить всё, что хочу. Пользуешься тем, что сильнее, только поэтому новую пощёчину не схлопотал! Но рот ты мне не заткнёшь, потому что я бу…

Он заткнул. Он очень даже заткнул.

Его губы прижались к моим. Жёсткие, горячие, как в лихорадке.

Шок. Взрыв. Тишина. Земля замедлила свой бег, остановилась.

Я утратила способность мыслить. Могла только чувствовать.

Бесконечное мгновение — и его губы оттаяли. Дрогнули, чуть отстранились, но лишь для того, чтобы прижаться к моим с новой силой.

Жар заливал моё тело, сердце глухо стучало в ушах.

Что-то происходило. Происходило со мной!

Я будто теряла волю к сопротивлению.

Одна только мысль об этом заставила меня вздрогнуть всем телом.

Я сжала губы и вновь забилась в его хватке.

Уваров будто очнулся, отстранился. И я вновь смогла задышать.

— Ты это заслужила, — выдохнул он. — За всё, что наговорила.

Он тяжело переводил дыхание, будто этот внезапный поцелуй не одну меня сбил с толку.

— Это… это уже за рамками… — лепетала я, сгорая от странного жара, омывавшего моё тело. Губы до сих пор ощущали его прикосновение.

— За рамками чего? — к Уварову возвращалась его привычная язвительность. — Мы женаты, если ты ещё не забыла.

— И это значит, меня можно насиловать?!

Мои слова возымели эффект похлеще настоящей пощёчины. Его пальцы так и впились в меня:

— Насиловать? — прошипел он, чёрные глаза опасно прищурились. — Ты хоть понимаешь значение этого слова? Насилием здесь занимаешься ты! Насилуешь мне мозги с тех самых пор, как сюда въехала!

— Так высели меня отсюда! Я тебе уже предлагала!

— И решила, раз я с первого раза не понял, подтолкнуть меня на этот шаг?

— Н-не понимаю…

— Да ладно? А заигрывания с садовником — это не часть твоего охрененного плана?

— Заигрывания? Ты совсем из ума выжил?!

— Следи. За. Языком, — проговорил он очень раздельно, и его взгляд вновь опустился на мои губы.

Я запаниковала.

— Ты… ты хоть соображаешь, что ты говоришь? — меня наизнанку выворачивало от необходимости оправдываться, но я понимала, чем мне грозило продолжение перепалки в подобном ключе. — Я напекла булок и решила их угостить, чёрт возьми! Мне попросту некуда девать всю эту стряпню! Тебе что, жалко еды для своих работников?

— Не делай из меня дурака, — скрежетал Уваров. — Я видел, как он на тебя смотрел!

— Он никак на меня не смотрел! — и тут на меня снизошло, да так, что я остолбенела. — Ты… ты что, ревнуешь?..

Уваров моргнул и на мгновение застыл, будто не сразу понял вопрос. А потом помрачнел ещё больше.

— Не принимай свои фантазии за реальность.

— Фантазии? — оскалилась я. — А твой припадок гнева что, тоже моя фантазия?

— Я не позволю…

— То есть устраивать у меня подносом бордель тебе позволено, — оборвала его я, — а мою приветливость к посторонним ты расцениваешь как смертельный грех и устраиваешь сцены ревности?

— Это не ревность, — процедил Уваров, испепеляя меня взглядом.

— Ну так значит и разговор наш ни о чём! — я умудрилась-таки вывернуться из его хватки, толкнула его в грудь и, воспользовавшись моментом свободы, вылетела за дверь.

Это было… гадко, подло и несправедливо! Обвинять меня в таком! Да ещё и целовать в наказание!

Жестокая память вытягивала непрошеные воспоминания о званом ужине, где он был само внимание и доброта. Где он попросту притворялся!

Я до позднего вечера проторчала в своих комнатах наверху, пытаясь отойти от пережитого. И в голову лезли не его жестокие обвинения, а то, как его губы прижимались к моим.

Да что со мною не так, в самом деле!

Измаявшись, ближе к полуночи я спустилась вниз, проникла на пустовавшую кухню, где заварила себе зелёного чая. От переживаний в животе нестерпимо урчало.

Все свои булки я раздала. В моём холодильнике наверняка оставались лишь продукты для новых рецептов. Разве что соорудить себе бутерброд…

Я зажгла свет в своей личной кухоньке и застыла на самом пороге. Посреди рабочего стола, на котором я обычно колдовала, высилась коробка песочного цвета.

Я приблизилась к столу и заглянула в «окошко» на крышке коробки — внутри на белых бумажных розетках лежали в ряд три украшенных белым кремом румяных ромовых бабы. На коробке значилось — Babà napoletano con crema chantilly.

Я приоткрыла крышку — и ударивший мне в нос аромат на миг стёр из памяти все невзгоды этого дня.

Боже-е-есвенный запах…

Кажется, в этом неприветливом доме у меня появился анонимный друг.

Кто же ты, человек с золотым сердцем?

Глава 29

Он не собирался её целовать. Но всё полетело к чертям, стоило девчонке завестись. Она загоралась сама, и он в мгновение ока подхватывал от неё эту непонятную лихорадку.

Только если маленькая Канатас пылала исключительно гневом, с ним… с ним всё обстояло куда сложнее. Его буквально разрывало от двух совершенно разных желаний — от желания хорошенько отшлёпать её за наплевательское отношение к его авторитету и желания… желания заставить её кричать совсем по иному поводу.

Ему пора лечить голову.

Глеб проторчал в библиотеке ровно столько, сколько потребовалось, чтобы остыть от произошедшего. И после каждой новой их перепалки времени на это ему требовалось всё больше.

Проблему нужно решать, иначе очень скоро её дикие обвинения в насилии потеряют свою безосновательность.

Марьянов спас его от самокопаний, и что важнее, от воспоминаний. То, что и поцелуем-то не назовёшь, умудрялось гонять по его жилам расплавленный жар, стоило только вспомнить…

— Глеб, информация от Канатаса подтвердилась. На днях они соберутся обсудить дальнейшую стратегию и по возможности выработать хотя бы относительно единую линию поведения.

Глеб пропустил Марьянова в кабинет, вошёл сам и закрыл за собой дверь.

— Но есть и хорошие новости.

— Кто-то из наших сможет там поприсутствовать?

Марьянов кивнул, расстегнул пуговицу пиджака и опустился в кресло:

— Не то чтобы из наших, но согласился стать нашим инсайдером.

— Цена вопроса?

— Это Якушев. Просит списать ему долг за его неоценимую услугу.

— Владелец гостиницы?

— Он самый. Ты собирался взять с него недвигой, но учитывая обстоятельства…

— Согласен, — Глеб потёр веки и кивнул. — В данном случае информация куда важнее. Передай ему, долг списан. Мы сможем как-нибудь подстраховаться?

— От дезинформации с его стороны? — Марьянов кивнул. — Есть пара соображений. Сделаю всё, что смогу.

— Благодарю, — Глеб перестал сопротивляться усталости, накатившей на него после ощутимого напряжения, пережитого в библиотеке. Опустился в своё рабочее кресло и выдохнул.

Последние дни выдались особенно сумасшедшими…

— Слушай, всё не было времени об этом с тобой поговорить… — в голосе Марьянова прорезалась совершенно несвойственная ему неуверенность. — Меня Марина… в смысле, твоя мать… твоя мать попросила замолвить словечко за их с Валерией возвращение.

Опять двадцать пять. Вот только этого ему сейчас и не хватало.

— Валер, нет. И мы с ней об этом уже говорили. Думаешь, если бы я чувствовал, что они будут здесь в безопасности, стал бы держать их так далеко от себя?

Его друг и наставник потёр густо посеребрённый сединой висок и вздохнул:

— Она очень тоскует. Очень.

— Думаешь, я не понимаю. Или думаешь, я не тоскую? Но прямо сейчас, когда не установился новый статус-кво и все только готовятся к решительным действиям… нет, рисковать ими я не собираюсь.

— Знаешь, я мог бы за ней… за ними присмотреть. За твоей матерью и сестрой.

Марьянов не смотрел на него, нервно забарабанив пальцами по лакированному подлокотнику. А вот это уже что-то новое…

Но Валерий Степанович не проявлял дикого желания разъяснить причины такого вот рвения становиться добровольным телохранителем для его матери. И для сестры. Разумеется, и для сестры.

Они помолчали, и над ними словно сгустилась сотканная из горьких воспоминаний тень Уварова-старшего, его отца.

Им не стоило поднимать эту тему. Не сейчас. Как бы сильно ему ни хотелось увидеться с матерью и сестрой, рисковать ради этой встречи их жизнями… их безопасность он сейчас не доверил бы даже Марьянову. Тем более что он нужен ему. Возможно, больше чем когда-либо.

— Выходит, Зевс по-прежнему играет вчистую?

Погружённый в свои мысли Марьянов вопросительно поднял брови.

— Ничего не таит. Никаких параллельных переговоров, никаких попыток перестраховаться…

Его советник покачал головой:

— С его стороны всё чисто. Ничего подозрительного за ним пока не замечено.

— Хм… И ведь он не может позволить себе игру в долгую, с его-то здоровьем. Всё никак не могу поверить, что он ничего не припас в рукаве. Не тот он человек, чтобы соваться в такой договор без запасного плана.

— Ты сам сказал: сейчас для него совсем не то время, чтобы выстраивать долгосрочные стратегии. Но это, конечно, ещё не гарантия. И это не отменяет путаницы с происхождение его внучки…

Зря. Зря Марьянов поднял этот вопрос.

— Держи меня в курсе насчёт грядущих переговоров, — Глеб буквально вылетел из кресла и пошагал к выходу. — День выдался сумасшедший. Пойду пройдусь.

Пока он остывал в библиотеке, беседовал с Марьяновым и принимал душ в попытках смыть с себя не отпускавшее напряжение, наступил вечер — самое время замедлиться и дать отдых лихорадочным мыслям.

Как-то так выходило, что покуда брак приносил в его жизнь лишь сумятицу и неразбериху. Всё запутывал, всё усложнял и настырно ломал привычный уклад его жизни.

Из душа он вылез с тяжёлой башкой и урчавшим желудком.

Спустился в опустевшую кухню — сам отпустил прислугу, приказав на ужин не накрывать.

Проходя мимо «лаборатории» начинающего кулинара, скользнул взглядом по пустому столу. Тут поживиться, конечно же, нечем — все булки его благоверная сегодня раздала чрезмерно улыбчивым садовникам. Их она считала куда более достойными своих угощений, чем его.

Пока он, добравшись до главного холодильника, собирал себе холостяцкий ужин, вдалеке послышался мелодичный звонок. Глеб невольно взглянул на часы.

А доставка работала всё же на совесть, оправдывая свою цену.

Спустя несколько минут дежуривший в фойе мальчишка внёс на кухню коробочку песочного цвета.

— Добрый вечер. Глеб Викторович. Приятного аппетита.

Глеб кивнул и указал на стол рядом с собой:

— Оставь здесь. Спасибо, Егор.

Мальчишка исчез. Глеб дожевал свой сэндвич, скосил взгляд на коробок.

Не ягодный торт, и не сырные булки. Но у неаполитанских ромовых бабок свои плюсы.

Он едва успел покинуть лабиринт кухонных помещений и уже собирался отправиться к себе, когда увидел, как она, опасливо поглядывая по сторонам, спускается по главной лестнице.

Маленькое чудовище кралось на кухню чем-нибудь поживиться.

Глеб не сумел себя отговорить. Бесшумно последовал за нею и остановился аккурат за порогом её личной кухни, скрываясь в густых тенях пустых помещений.

Завидев коробку, девчонка заглянула внутрь. Голубые глаза расширились от удивления. Кажется, она попыталась прочесть название на итальянском, бросила это гиблое дело и, сорвав крышку, накинулась на десерт, как прожорливая куница.

Нужно бы уходить.

Не стоило так рисковать.

Ещё секунда этих тайных наблюдений — и он почувствует себя грёбаным извращенцем.

От мук выбора его спас дрогнувший в кармане брюк телефон.

Глеб выбрался из кухонной полутьмы, взглянул на экран, на котором высветилось сообщение от Марьянова:

«Глеб, забыл спросить. Что насчёт ДНК-теста? Делаем?»

Глава 30

После случившегося в библиотеке дни потянулись чередой серых будней. И только таинственный доброжелатель время от времени скрашивал их новыми подарками. В моём кухонном уголке продолжали появляться коробочки всех форм и размеров со всякими вычурными десертами.

И как страстно бы мне ни хотелось узнать, кто так обо мне заботился (хотя я была почти уверена, что это Ирина Геннадиевна!), раскрывать тайну личности анонима я не решилась. Думаю, он или она сами себя обнаружат рано или поздно.

Доброжелатели поселились не только на кухне Уваровского особняка. Елена Юрьевна тоже обо мне не забывала. Правда, её помощь порой выглядела как горькая пилюля, а не сладкий десерт.

— Полечка, я ни в коем случае тебя не подгоняю. Ни в коем случае. Просто напоминаю, что время к нашим оправданиям глухо.

— Если бы я что-нибудь такое услышала, я вам рассказала бы, — я уныло пялилась в окно гостиной первого этажа на хлеставший стеной дождь. Настроение было ему под стать.

В поместье сегодня было особенно тихо — Уваров вместе со своими помощниками укатил на какую-то встречу. За последнюю пару недель он уже несколько раз и подолгу отлучался из дому по каким-то очень важным делам. В последнем разговоре об этом даже Алексей Георгиевич упомянул, будто — смешно даже подумать! — пытался оправдать передо мной частые отлучки моего мужа.

Мужа, с которым мы последнее время совсем не контактировали. Мы даже до свадьбы чаще общались, чем сейчас. Но ссора в библиотеке надёжно растащила нас по разные края пропасти.

— Ты не подумай, что я сомневаюсь, — голос тётки звучал примирительно. — Просто… я ведь о тебе в первую очередь забочусь. Сердце кровью обливается. Жить вот так, в несчастливом браке, когда твой муж направо и налево…

Она вдруг осеклась, будто слишком поздно сообразила, что сболтнула лишнее. А у меня сердце пропустило удар.

— Направо и налево?.. Вы о чём?

Но я, конечно, понимала, о чём.

— Это я так. Не обращай внимания.

— Нет уж. Договаривайте, — я настроилась вытащить из неё информацию во что бы то ни стало. — Пожалуйста, лучше скажите. Не нужно меня жалеть. Я не выношу недомолвок.

Тётка на том конце трубки вздохнула:

— Да что тут говорить… Гуляет он, Поля. Гуляет по-чёрному. Девок так и меняет, так и меняет. То с одной его в столице видят, то с другой. Все эти бизнес-поездки — только ширма.

Внутри всё сжалось. Но… но разве не об этом мы с ним договаривались? Я ведь сама ему это в сердцах бросила. Сама ведь сказала, что мне до его измен дела нет никакого. Только пусть в дом своих девок не таскает. Вот он и не таскает. Всё честно.

Это и изменой-то сложно назвать. Всё, что между нами было — лишь поцелуй. Да и тот — в наказание.

— А вам об этом откуда известно? — я старалась, чтобы мой голос звучал безразлично.

— У меня свои способы информацию добывать, Полечка. Но поверь мне, муженёк твой ни в чём себе не отказывает, пока ты там сиднем сидишь. Вот и подумай, может, всё-таки стоит как-то... как-то поискать способы обзавестись козырями, когда наступит время с ним разводится. Поля, он ведь ни во что тебя не ставит! Вот поверь мне, не за горами тот день, когда его бизнес таки потопят, а тебе из всего этого ещё выкарабкиваться.

Её назидания ещё долго звучали в моих ушах, не давали покоя. И в тот по-осеннему хмурый день всё валилось из рук, а на сердце давила непонятная тяжесть.

Может, с дедом об этом поговорить? Да только Алексей Георгиевич — заинтересованная сторона и с родственниками моего отца до сих пор на ножах. Понятное дело, и отношение соответствующее. Не было у меня никаких советчиков, кроме меня самой…

«Гуляет он, Поля. Гуляет по-чёрному».

Эти слова жгли меня, хоть я и пыталась отвлечься. Да не должно мне было быть до этого никакого дела! Ведь с самого же начала было понятно, что наш брак — пустышка, ложь и просто предлог для слияния капиталов. За что тут цепляться и о чём тут тужить?

Меня не устраивали его адюльтеры под одной со мной крышей. Его взбесила якобы моя попытка ему отплатить. Испугался, что я ему рога прямо в саду наставлю. Но ни то, ни другое не должно нас заботить, когда делается не на виду. Так ведь? По таким же вот скотским правилам они тут живут?

Я до самого вечера бродила из комнаты в комнату. Ужинала, как и обычно, одна. В столовой мне доложили, что Уваров и сегодня из Москвы не вернётся.

Тёткины слова зазвучали в ушах ещё громче.

И продолжали звучать, когда я проходила мимо распахнутых дверей его кабинета, направляясь наверх. Вытряхивавшая бумажный мусор из корзины горничная, завидев, меня улыбнулась:

— Добрый вечер, Полина Александровна.

Её звали Карина и она пала жертвой моих черничных кексов. С тех пор часто заглядывала на кухню, когда я готовила.

— Добрый вечер, — я ответила ей бледной улыбкой, хоть ни о каком добром вечере и речи быть не могло. В последние дни даже мой кухонный аноним куда-то подевался. И я чувствовал себя особенно одиноко.

— Ой, а вы дверь за мной не прикроете? А то все руки заняты, — она подхватила одной рукой мусор, второй — ведёрко со средствами для уборки.

— Конечно, — я схватилась за ручку.

— Вот спасибо! — она прошмыгнула мимо меня и посеменила через большой холл к подсобным помещениям, явно спеша расквитаться со всей работой на сегодня.

А я стояла, ухватившись за ручку двери, ведшей в кабинет мужа. И теперь в голове молоточками застучали совсем иные слова:

«Может, всё-таки стоит поискать способы обзавестись козырями? Поля, он ведь ни во что тебя не ставит!»

Я бросила нерешительный взгляд внутрь.

Неужели оно наконец наступило — время решительных действий?..

Глава 31

— Кирилл, перезвони мне завтра до обеда. Хочу точно знать, что у нас по площадке на восьмом километре. Если завтра начнутся торги, мы включаемся.

— Понял, босс.

Глеб отключился и кивнул охраннику у ворот, выруливая на подъездную площадку к крыльцу. Водителю он сегодня дал выходной и сам сел за руль — по дороге домой хотелось многое обдумать, в одиночестве.

Глеб заглушил мотор и откинулся на спинку сиденья, не спеша покидать авто.

Последние недели выдались, мягко говоря, напряжёнными. «Военный совет» конкурентов внёс необходимые коррективы в его список союзников и противников. В одной комнате собралось слишком много людей с непомерным эго и такими же амбициями. Это сборище к согласию пока так и не пришло, но Глеб на этот счёт не обольщался — желание потопить Уваровых рано или поздно сыграет роль консолидирующего фактора. Дай им только время. Потому и он не мог разбрасываться этой драгоценностью.

С учётом новых обстоятельств предстояло пересмотреть всю дальнейшую стратегию ведения дел и решить для себя, где проводить красные линии, и будет ли он их вообще проводить.

Всё это время он и дома-то почти не ночевал, пропадая вместе с Марьяновым и остальными в столице.

Глеб задумчиво разглядывал подсвеченный матово-белым фасад особняка. Окна горели только кое-где на первом этаже. Впереди выходные — прислуга в большинстве своём уже разъехалась по домам.

Сегодня дорогу домой он умудрился преодолеть за рекордно короткое время. И куда он так торопился? И зачем? Как будто здесь его кто-нибудь ждал. Как-будто она ждала его здесь с распростёртыми объятиями. Впрочем, к ней никаких претензий быть и не может.

Он уже вынимал из кармана ключи от машины, когда Марьянов, оставшийся в Москве на пару дней финализировать кое-какие договорённости, снова спросил:

— Так что будем делать с ДНК-тестом? Понимаю, в последние дни не до него, но… Это же всё-таки важно. Это как минимум шанс, ощутимый предлог, чтобы в будущем соскочить с крючка, если что-то пойдёт не по плану, если Канатас станет темнить. Разведёшься, и всё забудется как страшный сон.

Марьянов хотел как лучше. Проявлял отеческую заботу, но эти попытки его опекать сейчас были совсем ни к чему.

— С Канатасом у нас пока никаких разногласий нет.

— Да, но… Глеб, ты не можешь сейчас позволить себе близоруких решений. Думай о будущем.

— Не поверишь. Только о нём и думаю.

И он пообещал решить этот вопрос в ближайшее время. Марьянов был прав — нельзя лишать себя шанса завладеть крупицей информации, которая может обрести достаточный вес в подходящих для этого обстоятельствах. Да, материал для теста раздобыть не то чтобы совсем плёвое дело, но не невыполнимое.

Так почему он колебался? Подобной нерешительности он за собой припомнить не мог. Это вообще не в его духе — Глеб Уваров действовал оперативно, наверняка и, если того требовали обстоятельства, даже безжалостно.

Но вот зашёл разговор о, возможно, безродной девчонке, которая выносит ему мозг, как он забуксовал, принялся упираться и возражать очевидным вещам. Вещам, которые, вообще-то, в его же интересах.

Потенциально.

Салон авто будто скукожился до невыносимо малых размеров. Непрошенные мысли вихрились в голове, буквально выдавливая его наружу.

Глеб бросил сопротивляться и вылез наконец из авто.

В доме стояла звенящая тишина. Так частенько бывало накануне выходных, но сейчас он будто чуял… чуял её где-то там, далеко, наверняка запершуюся в своих комнатах. В комнатах, которые они должны были бы разделить.

Будь они реальной супружеской парой. Счастливой супружеской парой.

Пересекая фойе, он и сам не заметил, как свернул по направлению к кухне.

Он не то чтобы оголодал, но… он был в отлучке несколько дней. Просто хотел убедиться, что в доме ничего кардинально не изменилось.

Не изменилось.

Он замер на пороге хозяйкиной кухни. Девчонка продолжала добросовестно колдовать — на столе высилась фаянсовая прямоугольная форма с остатками… пирога?

Глеб приблизился к столу и потянул носом — пахло ванилью и персиком.

Он открыл один из верхних ящиков, вытащил десертную ложку.

Снимет пробу, и всё. Просто…

…просто эта её несуразная выпечка, она каким-то непостижимым образом и выглядела тем, что превращало его дом в дом. Где его могли ждать, пусть и лишь для того, чтобы в который раз в дребезги разругаться.

Он присел на высокий стул и зачерпнул подобие пирога ложкой.

Хрустящая корка из теста, а под ней кисло-сладкая ароматная «кашица». Он понятия не имел, соответствует ли эта мешанина рецепту. Наплевать.

Он зачерпнул ещё. И ещё. И ещё.

— Его… его вкуснее с мороженым, — раздалось от порога.

Глеб обернулся — на пороге стояла Полина, в простом белом халате и тапочках. Она прикусила губу и опустила глаза, будто смутилась, что позволила себя обнаружить:

— Не хотела мешать. Просто слышала, как ты приехал.

Глеб опустил ложку на бортик формы:

— Не мешаешь. А мороженое у тебя есть?

Глава 32

Не знаю, как мне удалось это определить, но автомобиль ещё даже не вырулил на площадку перед крыльцом, а я уже знала, чьё именно это авто.

Домой из столичных объятий вернулся блудный супруг.

Я невольно покосилась на телефон, покоившийся на прикроватной тумбочке. Предмет первой необходимости, превратившийся в инструмент моего любительского шпионажа.

Каждый раз, когда я вспоминала о сделанном, мне становилось нехорошо. Рука так и тянулась к телефону — удалить проклятые фото.

В тот вечер открытая дверь его кабинета — одного из немногих помещений дома, где не велось видеонаблюдение, послужила для меня отчётливым знаком от вселенной — вот он, твой шанс. Пользуйся. Не будь идиоткой, учись выживать в этом новом для себя мире.

И я попыталась.

Когда спешившая горничная скрылась из моего поля зрения, я юркнула в его кабинет. И мне даже опускаться до лазания по ящикам не пришлось, пусть я и не была уверена, что всё-таки решилась бы на подобное.

На письменном столе прямо поверх стопки скопившейся в отсутствие хозяина кабинета корреспонденции лежали бумаги — неосмотрительно текстом вверх.

Какие-то списки.

Сверху от руки кто-то размашистым почерком приписал: «Надёжные варианты для инвестиций в обход…». И дальше шли фамилии, ничего мне не говорившие.

Фразы звучали увесисто. Наверняка что-нибудь важное.

Стараясь не рассуждать, я вынула телефон и сделала пару снимков.

Ну вот. Этого от меня хотела моя родственница?

Теперь можно считать, что я разжилась каким-нибудь козырем?

Если он продолжит надо мной измываться, я смогу вот этим его припугнуть?

Как эти битвы ведутся? Как выигрываются?

Или… или сделать так, как она уже не раз мне намекала.

«Поля, если что-нибудь разузнаешь, и понятия не будешь иметь, что с этой информацией делать, ты всегда можешь обратиться ко мне. Я тебе подскажу».

Я поглядывала на телефон.

Нет, я не знала, что буду делать дальше. Но уверена была пока только в одном — рубить сгоряча не буду. Слишком опасно. Особенно если толком-то и не знаешь, что за оружие у тебя на руках.

Ведь слишком уж важные документы никто на виду оставлять и не стал бы. Теоретически.

Но в жизни чего только ни бывает…

Издёргавшись от муторных мыслей, я поняла, что не засну, если хотя бы чаю не выпью. Уваров наверняка давно уже в доме, однако мы с ним вряд ли пересечёмся. Не припомню, чтобы когда-нибудь слишком поздно заставала его на кухне…

…но, очевидно, всё когда-нибудь бывает впервые.

Муж обнаружился именно там — на кухне. И не просто на кухне, а на моей кухне. Он преспокойно сидел за столом и, задумчиво уставившись в пустоту, поглощал мой персиковый коблер.

Штука, простейшая в приготовлении, но оттого не менее вкусная. И он, между прочим, мне удался, потому что даже выглядел довольно прилично.

Только его бы, конечно, не просто так-то жевать…

— Его… его вкуснее с мороженым, — брякнула я и только потом уже сообразила, что проговорила всё это вслух.

Уваров обернулся, полоснул по мне взглядом. Я невольно прикусила губу и спрятала взгляд. Но совсем не потому что смутилась.

Нет, всё было гораздо, гораздо хуже. И я только сейчас это поняла.

Я будто бы… мне будто бы не хватало его присутствия в доме. Не его самого, нет, боже упаси! Просто… дед был прав. Мы, может, так до сих пор и не ладили, но с хозяином в доме себя невольно ощущаешь спокойнее.

Я постаралась поскорее отогнать прочь бредовые мысли и объяснила:

— Не хотела мешать. Просто слышала, как ты приехал.

Не сводя с меня взгляда, он опустил ложку на бортик формы:

— Не мешаешь. А мороженое у тебя есть?

Я… не ожидала такого. Скорее ждала, что он отпустит новый язвительный комментарий по поводу моих кулинарных «шедевров».

Но, сама себя удивив, прошлёпала к холодильнику и достала из морозильной камеры ведёрко чистого сливочного пломбира. Вынула ложку для мороженого и плюхнула пару шариков прямо на коблер.

— Спасибо, — Уваров снова схватился за ложку, зачерпнул всего по чуть-чуть и отправил в рот.

Я не стала следить за его реакцией. Сунулась в ведёрко с обычной ложкой и принялась жевать ледяное мороженое.

— Как называется эта штука?

Я покосилась на стремительно пустевшую форму:

— Коблер. Персиковый.

Он помолчал, и какое-то время мы жевали в полнейшей тишине.

— Может, если я подсуну Кононову такой вот коблер, он перестанет любить мне мозги и продаст свой участок, — пробормотал Уваров, и в его голосе звучала такая усталость, что я невольно подняла на него взгляд. Прежде он никогда не позволял себе говорить в моём присутствии о делах и уж тем более обнаруживать передо мной пусть даже секундную уязвимость.

Да по пути ещё и хвалить мою стряпню… Разве так должны действовать на богачей безудержные столичные увеселения?..

Честно сказать, он и не выглядел-то «увеселённым» — скорее уж очень измотанным.

Странно.

— А… кто такой Кононов?

Не ожидала, что Уваров ответит. Но он снова меня удивил:

— Владелец земельного участка в интересующей меня зоне.

— Крепкий орешек? — я облизала ложку.

Уваров кивнул:

— У меня нет времени его уламывать. А он упёрся рогом.

— Припирать его к двери и требовать-требовать-требовать не пробовал? — язвинка слетела с моих уст будто сама собой.

Я прикусила кончик ложки, ожидая начала нашей дуэли, но вместо этого услышала, как он фыркнул. Наши глаза встретились — в чёрном взгляде читалось почти искреннее веселье.

— Ты опровергла эффективность этого способа.

Он так думал? А вот мне до сих пор то и дело снилось, как я впечатываюсь лопатками в деревянную створку, а он надо мной нависает и…

Я шлёпнула ложку в ведёрко и прочистила горло:

— У него… у него что, какие-то особые требования?

— Говорит, что отдаст, если я там благотворительность разведу.

— И?

— И я обещал, что не вопрос.

— А он?

— Не верит.

— Хм…

— Мол, на бумаге что угодно можно написать. Сейчас я наобещаю, что детдом там построю, а потом мои юристы всё так провернут, что я в дураках его оставлю.

Выход из положения показался мне очевидным:

— Ну… ты можешь сказать, что твоя жена — из детдома. А если он не поверит, я сама могу с ним поговорить.

Уваров воззрился на меня так, будто я на латыни заговорила.

— Что? — мне стало неуютно под этим взглядом. — Ну, тут же уже будет личное, верно? И скажи, что мы молодожёны. Он же вообразит, что ты безумно влюблён и хотел бы сделать что-то такое… романтичное. Это же может считаться… ну… романтичным?

Что на меня нашло, я вряд ли тогда понимала. Похоже, Уваров — тоже.

— Это… глупость, — наконец выдавил он из себя. — И не сработает.

— Ну, — я пожала плечами, чувствуя себя беспросветной дурой, зачем-то полезшей к матёрому дельцу со своими идиотскими советами, — попробовать-то можно. Ничего не теряешь.

Этот невероятно странный разговор сам собою расклеился. Я поспешила вернуть мороженое в холодильник, пробормотала скомканное «Спокойной ночи» и убежала к себе.

Уваров и не подумал меня останавливать. Но спустя пару дней он вдруг безо всякого предупреждения заглянул ко мне в спальню и заявил:

— Завтра к восьми утра жду тебя внизу. У нас деловая поездка.

— Что? К-какая? — пролепетал я.

— По дороге объясню, — Уваров всё же задержал на мне взгляд и легонько кивнул, будто признавая мою правоту. — Твоя идея сработала.