Глава 47
Наш с Германом разговор давно завершился, а я продолжала цепляться взглядом за телефон, который отложила на рабочую стойку.
Странные, непонятные ощущения.
В отношении ситуации с Алексеевым ничего не изменилось. Я по-прежнему ума не могла приложить, куда он запропастился. Но пусть эти мысли меня и занимали, из них почти полностью ушла пожиравшая меня тревога. Да, соврать может каждый, но Герман не врал.
Некоторые вещи понимаешь по голосу, по манере.
Да и не думаю, что муж стал бы мне врать. За последнее время мы друг другу, может, больше правды сказали в лицо, чем за все три года, что прожили вместе. Именно той неудобной и рискованной правды, которую в любое другое время стремились бы придержать, чтобы не омрачать идиллию.
Света, заглянувшая в пустовавший торговый зал, приподняла подбородок:
— Ну что там? Разузнала?
— Если бы, — вздохнула я. — То есть я разузнала, но толку мало. Герман здесь ни при чём. Алексеева он не видел.
— Верить-то его заявлениям можно? — мрачно поинтересовалась подруга.
Я печально ей улыбнулась:
— К детектору лжи я его не подключала, но… нет. Свет, он не в курсе. Да и если бы он с ним повидался, наверняка получил бы на руки какую-то информацию по нашему корпоративу. Сама понимаешь, это наверняка повлекло бы за собой разговор. А вчера никакого разговора не было.
Светка прикусила губу, нахмурилась:
— Честно сказать, даже не знаю, хорошо это или плохо. Такие вот новости.
— Я, представь себе, тоже. Тут хоть какой-нибудь определённостью разжиться бы.
— Ладно, держим ушки на макушке. Пойду караулить начальство. Сегодня тихо что-то. Если клиенту нагрянут, ты мне маякни.
— Ага, — я поправила бейджик и обвела взглядом торговую залу.
Вот бы и остаток дня был таким тихим. Хотелось покоя и тишины, чтобы хоть ненадолго побыть наедине со своими мыслями.
Потому что подумать было о чём.
О том, например, что муж не стал на меня давить, когда дал понять, что знает о моём вчерашнем визите в его офис. Визите, о котором я умолчала.
Вспоминать до сих пор было больно. Марина и её слова…
Но у меня и мысли бы не возникло плакаться на всё ею сказанное супругу.
Потому что я по-прежнему не могла определить, сколько правды было в этих жестоких словах.
Даже если она и сгустила краски, не могла же она выдумать всё подчистую…
К сожалению, не было сейчас во мне достаточного здравомыслия и хладнокровия, чтобы положиться на собственные суждения и ощущения. Да, мне хотелось верить в то, что Игнатьева всё наврала. Но мало ли чего мне хотелось? Здесь важна была истина. А как до неё докопаться?
— Добрый день! Могу ли я заказать у вас самый красивый букет?
Знакомый мужской голос ворвался в водоворот моих мыслей, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.
У стойки каким-то совершенно непостижимым образом материализовался Андрей Самарин.
Господи, я ведь даже звоночек дверного колокольчика над входной дверью проигнорировала…
— Ты… что тут делаешь? Извини, — я мотнула головой, отгоняя настырные мысли. — Ты действительно за букетом?
Самарин кивнул. На его губах играла робкая улыбка, будто он вот-вот бросится извиняться за то, что нарушил моё уединение.
— Повод личный или формальный? Какие цветы? У нас есть каталог…
— Выбери, пожалуйста, на свой вкус.
— Андрей, это не очень-то разумное предложение. Я же не знаю…
— Полностью тебе доверяю.
Клиент всегда прав.
Желание клиента для нас закон.
Подавив рвавшийся наружу вздох, я вышла из-за стойки и отправилась к витрине. Там стоял свежий букет с фиалками — аккуратный и очень красивый.
— Подойдёт? — я вернулась к стойке.
Он кивнул, а с меня вдруг слетела вся апатия. Я вспомнила, на чём завершился наш последний с ним разговор.
— Послушай, раз уж ты забрёл к нам в магазин, могу я тебя кое о чём спросить? Если ты, конечно, никуда не спешишь.
— Никуда не спешу, — Самарин следил, как я проверяю букет, поправляю декор и обёрточную бумагу.
А я от повысившейся вдруг нервозности старалась ничего не смять и не оторвать.
— Андрей, в прошлый раз мы не прояснили один очень важный вопрос.
— Правда? — кажется, он искренне удивился.
— Да. Расскажи мне, пожалуйста, где и от кого ты услышал, что я собираюсь сменить место работы.
Улыбка с лица Самарина тут же сползла. Странно. Неужели он мог подумать, что я оставлю нашей странное начало тогдашнего разговора без внимания?
— Это не важно.
— Нет, Андрей, ещё как важно.
Самарин бросил на меня нерешительный взгляд. Теперь он наверняка тысячу раз пожалел, что решил нанести мне визит.
— Лиль, я просто хочу помочь, вот и всё.
— Это я поняла. И очень тебе благодарна. Правда. Я ничью доброту не принимаю как должное. Но мне действительно очень хотелось бы знать, откуда пошли эти слухи и почему ты вдруг решил мне помочь.
— А разве неясно? Мне кажется, о причине ты давным-давно могла и сама догадаться, — он кивнул на букет. — И букет… это тебе.
Я застыла, кляня и себя, и Самарина и всё на свете.
— Андрей…
— Ну, теперь-то, надеюсь, понятно, — с неожиданной мрачностью усмехнулся Самарин. — И дело не в наших родителях. Никто меня на это не подбивал, понятно? Просто… я до сих пор люблю тебя, Лиля.
Нет, пожалуйста, только не это.
Чувство неловкости грозило меня придушить прямо на месте.
— Андрей, я же замужем…
Самарин поднял на меня потемневший взгляд. На его лице читалось что-то, похожее на раздражение, будто я напомнила ему о неприятной безделице.
— Ненадолго, — бросил он и приложил к мобильному терминалу карточку, расплачиваясь за цветы.
— Что?..
— Ничего, — он отступил от стойки, пряча взгляд.
— Нет, погоди…
— Хорошего дня, — оборвал меня он, очевидно, сообразив, что попытка поговорить по душам провалилась. — Надеюсь, скоро поговорим при более… приятных обстоятельствах.
С этими словами Самарин развернулся и пошагал из торгового зала, оставив меня судорожно сжимать в похолодевших руках букет бесполезных фиалок.
Глава 48
— Герман Александрович, мне жаль, но… никаких новостей. Игнатьевой не могу дозвониться, — голос его помощника звучал исключительно виновато.
Да только что толку от его искреннего желания помочь…
Герман сухо поблагодарил и положил трубку, хотя больше всего хотел швырнуть её в стену, так чтобы на мелкие осколки.
Два часа рабочего дня благополучно миновали, а от Игнатьевой по-прежнему ни ответа, ни привета.
Намеренно она игнорировала все звонки и сообщения или у неё что-то случилось — он вдруг понял, что конкретно сейчас ему наплевать. Наплевать на причины её внезапного и необъяснимого молчания.
Черту она благополучно пересекла. Тут их дороги расходятся. Подобный непрофессионализм и откровенно наплевательское отношение к своим рабочим обязанностям прощать не стоило в принципе никому. И вот тут уже без разницы, кем тебе приходится проштрафившийся человек. Вообще-то, если уж на то пошло, к своим людям требования как раз должны быть чуточку выше.
Другое дело, что у него оставались вопросы. Очень много вопросов, на которые он желал получить ответы именно от неё.
Тем более когда Артур ошарашил его таким неожиданным фактом.
Откуда Марина могла знать Алексеева?
Младший брат на этот закономерный вопрос только пожал плечами:
— Вот вообще без понятия. Я ж этого мужика второй раз в жизни вижу. Да и в тот раз у меня мысли не было с ними заговорить. Мало ли с кем Игнатьева водит знакомства.
Как оказалось, теперь это представляло для него первостепеннейший интерес. Как раз тогда, когда допросить её на предмет этих знакомств у него не было никакой возможности.
— Когда это случилось? Когда ты этих двоих видел вместе?
Артур призадумался:
— Слушай, сложно так-то сказать… м-м-м… да может, с месяц назад.
То есть ещё до того, как вся эта каша вообще заварилась.
— А кто он такой?
— Это не важно.
— Ну ясно. Темнишь, — поджал губы брат, но обиженного из себя строить не стал. — Извини, что больше помочь ничем не могу в твоём не важном деле.
Герман осадил его взглядом.
— Давай без ёрничаний. Тебе эта информация ни к чему, но я очень ценю твою помощь. Ты и сам прекрасно это знаешь.
— Знаю, — проворчал младший. — Вот бы ты ещё не давал мне об этом забыть.
Герман заставил себя проглотить вертевшуюся на языке отповедь. Это давно стало его неискоренимой дурной привычкой — ощетиниваться и отбиваться от любых поползновений на его личное пространство. Даже когда речь заходила о родне. А порой особенно когда речь заходила о родне.
Но, возможно, наступал тот самый момент, когда нужно было что-то менять. Чтобы получить шанс вырваться из порочного круга, иначе… Иначе получалось, что он из тех идиотов, которые надеялись, действуя по одному и тому же принципу, получить принципиально иной результат.
— Артур, я действительно ценю твою помощь. Особенно сейчас.
Младший удивлённо хмыкнул, но тут же насупил брови:
— Звучит подозрительно. Вообще-то ты не из тех, кто душу привык изливать.
— Бери что дают, — нахмурился Герман. — И не испытывай моё терпение на прочность.
— Вот это на тебя больше похоже, — фыркнул Артур. — Нет, серьёзно, я… я тоже ценю всё, что ты для меня делаешь.
— Брось, — он вдруг почувствовал себя неуютно. — Для семьи — всё что угодно.
— О себе бы тоже подумал, — и на его вопросительный взгляд Артур вздохнул. — Слушай, я понимаю, как тебе сейчас нелегко, но послушай совета. Отдохни хотя бы один вечерок. Я не шучу. Уверен, Марина рано или поздно сама выйдет на связь. По работе никаких авралов сегодня вроде бы не предвидится. Возьми себе отгул хотя бы на час. Поставь всю эту адскую круговерть на паузу и выдохни. Вот увидишь, сразу же полегчает.
— Может, тебя нашим штатным психологом определить? — усмехнулся Герман, не желая признаваться себе, что предложение брата звучало почти соблазнительно.
— Да брось, — не разделил его юмора Артур. — Ты весь посерел от этих своих переживаний. Хочешь ранний инфаркт схлопотать?
Хитрая задница.
Но неожиданно для себя он так и сделал. Утряс все дела и выехал из офиса на час с небольшим раньше. Вот только отдых его не задался.
Его отдых закончился потасовкой, выбитым зубом и одним очень важным личным открытием.
Правда, всего этого Герман знать ещё не мог, когда вливался на своём авто в поток мчавших по проспекту вечерней Москвы автомобилей.
Глава 49
У него не было чёткого плана. Он собирался поехать домой.
Были мысли наведаться к Игнатьевой, чтобы проверить, не скрывается ли она от него в своей второй квартире на окраине Москвы.
Но потом плюнул.
Никуда не денется. Пусть сегодня она и пропала куда-то по совершенно необъяснимым причинам, но если завтра её молчание продолжится, он таки поручит её разыскать.
Все эти кошки-мышки и выскакивающие на ровном месте тайны его порядком утомили.
Но в голове нет нет да проскакивала мысль, а не связаны ли каким-нибудь образом эти две пропажи — Алексеев куда-то сгинул, Игнатьева вместе с ним. Слишком уж синхронное исчезновение…
Марина определённо любила, когда он включал с ней строгого начальника.
Герман нахмурился, притормозив на светофоре.
В ушах внезапно зазвучали издевательские слова, которые она произнесла в тот самый день, когда отдала ему чёртову флешку с видеозаписью: «Ты ведь из тех, кто любит, чтобы пожёстче и погорячее».
Не к месту вспомнилось, что Игнатьева и впрямь любила, когда её не щадили. Во всех смыслах. Особенно, когда дело заходило о постели. Любила, чтобы её брали быстро, яростно, жёстко. Его агрессия её заводила. Она не раз в этом ему признавалась.
Кажется, ему вообще всю его жизнь везло на женщин подобного склада.
Везло и везло. Пока в окне цветочного магазина не мелькнул тонкий профиль с ямочкой на щеке и смешливо вздёрнутым уголком губ.
И в его жизнь нежданно и непрошено вошло то, чего никогда в ней не было, и в чём, как ему казалось, он никогда не нуждался.
Искренняя и неподдельная нежность.
Искренняя… а что искреннего между ними сейчас?
Боль? Ненависть?
Может, в Лиле вообще ничего больше к нему не осталось. Может, там уже лёд и безразличие…
Пальцы конвульсивно сжались на мягкой коже руля.
Не думай об этом, Ахматов. Совсем ведь, окончательно тронешься.
— Мы вообще когда в последний раз виделись, прогульщик? Совесть совсем потерял! — голос друга вывел его из прострации.
Егор Виноградов хлопнул его по плечу, приглашая за стойку, у которой их с вежливой улыбкой уже поджидал бармен.
В их закрытом клубе сегодня было почти безлюдно, и в баре, помимо его приятеля, отдыхало всего пару человек.
— Господа, что будете пить? — бармен вопросительно приподнял брови
Виноградов быстро сделал заказ, и Герман не стал возражать. Положил телефон на полированную стойку рядом с собой и попытался хотя бы сделать вид, что отпустил ситуацию. Что готов хотя бы на пару часов отключиться от того ада, в котором жил уже какое-то время.
— Рассказывай, как ты вообще? Артур упоминал…
Егор был одним из близких друзей, с кем при желании всегда можно было пооткровенничать. Их семьи дружили в трёх поколениях. Все свои.
Но настроения погружаться в сложности личной жизни у него сейчас не было.
Оказалось, что особо и не пришлось бы.
— Артуру язык укоротить бы, — пробормотал Герман, когда Егор выразил искренне сочувствие по поводу его разлада с Лилей.
— Ну, слушай, он же просто хочет помочь. Он о тебе вообще-то сильно переживает.
— Никто не мешает ему переживать молча.
Егор хмыкнул, чокаясь своим стаканом о его, пригубил и зажмурился от удовольствия.
— Не представляешь, как я мечтал вот так сесть и хоть на пару минут просто выдохнуть.
Надо же, их желания очень во многом сейчас совпадали.
— Что так? — Герман опустил свой стакан на стойку. По пищеводу вниз прокатилось приятное, согревающее тепло.
— Да переговоры три раза срывались, — Виноградов скривился. — Сначала по их вине, потом по нашей. В третий раз… там вообще из-за такого пустяка сорвалась встреча, что только держись. Я полдня матерился и уволил двух своих лучших секретарей.
— Ну ты суров, — Герман хмыкнул, любуясь янтарной жидкостью, сквозь толстое стекло ловившей золотистый свет кованных бра, украшавших массивную стойку.
— Да я дебил. Ищи теперь нормальных специалистов, — Виноградов выругался и подхватил свой стакан. — Но я тебе вот что скажу. Даже самых, казалось бы, крутых, любимых и незаменимых на деле всегда, всегда можно кем-нибудь заменить.
Хм…
Герман поднял на друга посуровевший взгляд:
— Спорное утверждение.
Виноградов сделал большой глоток и мотнул головой.
— Не, брат, я тебе говорю. Никто, никто в этой жизни наших нервов не стоит. Ни секретарши, ни егозящие жёнушки. Выпендривается — гони её за порог. Ты себе с дюжину лучше найдёшь. И дня не пройдёт. По тебе столько девок течёт, а ты со своей Лилей носишься. И ладно бы она ещё сидела смирно, так нет, небось истерики закатывает, раз ты такой хмурый. Так и гони её… эй, ты чего?
Последнее, что он помнил и ощущал — резкую, но странным образом приятную боль, когда его кулак въехал Виноградову в челюсть.
Его голова дёрнулась, и о стойку цокнул потерянный зуб.
Герман тряхнул правой рукой и склонился к ошарашенному Егору.
— Будешь и дальше так о ней рассуждать — потеряешь все остальные.
Герман опрокинул в себя остатки жидкости из стакана, сунул руку в карман, не глядя вынул из зажима наличку и припечатал её к стойке, посмотрев в глаза застывшему в шоке бармену:
— За причинённые неудобства.
А через час с небольшим за его спиной захлопнулась входная дверь его загородного дома.
Он даже не знал, ночует ли она сегодня здесь. Может, всё-таки собрала вещи и снова уехала.
В конце концов вся эта ситуация превратилась в дурно пахнущее, бескрайнее болото. В котором истины днём с огнём не сыщешь.
Он бы совсем не удивился, если бы она…
— Герман?..
Он вздрогнул и поднял голову. Лиля стояла на ступенях главной лестницы, бледная и перепуганная.
— Герман, что случилось?
Он пытался поймать её взгляд, но не получалось. Лиля смотрела куда-то ниже его подбородка.
— Ничего.
— Тогда… откуда у тебя кровь на рубашке?
Глава 50
— Кровь… не моя.
Но только озвучив первую пришедшую в голову мысль он вдруг подумал, что ей вряд ли есть какое-нибудь дело до того, чья это кровь.
Нет, даже не так.
Она и не подумала бы, что это его кровь. Она ведь знает о его крутом нраве. А он ей свой характер в последние несколько дней особенно ярко демонстрировал.
Ну а если взять и промолчать? Не объяснять ей, кого это он отходил. Что Лиля подумает? Что нафантазирует?
Но, кажется, это в нём говорили ошмётки прошлого Германа — злого, параноидально подозрительного. Германа, не готового признавать собственную вину и одержимость контролем.
А сейчас? Если уж с собою начистоту, сейчас-то что им действительно двигало? Что заставляло хотеть ей всё рассказать. Что заставляло заметить тревогу в глазах и залёгшие под ними тени? Что заставляло ненавидеть себя за то, что она вообще на его счёт тревожится?..
— Я был в нашем клубе. Заехал после работы.
Она молча слушала, и только взгляд её выдавал, что слушала очень внимательно, боясь упустить даже самую мелкую деталь. Кажется, Лиля не ожидала что он начнёт откровенничать.
Ну да.
Раньше за ним подобное очень редко водилось. Он привык к тому, что свои мысли и в особенности чувства стоит держать при себе. С детства привык, что никому они, кроме него самого, не особенно-то и нужны.
— Герман, если ты не хочешь расска…
— С другом повидался, — перебил он её, на деле доказывая, что она не права. Что «хочет» даже приблизительно не описывает его желание всё ей рассказать.
Выпитое на него, что ли, так действует?..
Смешная же доза. На донышке стакана, а его уже несёт, словно он полбутылки внутрь опрокинул.
— Мы с ним давно не виделись. Он… советы мне взялся давать.
— Ясно, — шепнула она, но само собой, ничего ей не было ясно. Просто давала знать, что услышала.
— Это… он мне рубашку испачкал.
— О… — её большие глаза распахнулись, и ему показалось, что в них наконец-то промелькнуло облегчение.
Кого она рисовала себе его жертвой? В нём просыпалось искреннее любопытство. Но оно подождёт.
Он всё-таки задолжал ей объяснение.
— С Егором Виноградовым виделся. Он наболтал много лишнего. Я не выдержал.
Тяжковато давалось. Наверняка с непривычки. Но это ведь не повод сдаваться.
— Драться с ним я не собирался.
Он ещё зачем-то порывался добавить, чтобы она не волновалась. Но вдруг подумалось, он не стал бы ручаться, что нынешняя Лиля за него волновалась.
После всего, что между ними стряслось… это чудо, что он сегодня вообще застал её дома.
— Рада слышать, что ты этого хотя бы не планировал, — пробормотала она. — А… ты как? Он не успел… ответить?
Пожалуй, если бы его не застал врасплох её вопрос, он бы лишь усмехнулся. Виноградов-то? Даже думать смешно. Егор драться никогда не умел, а вот язык распускать — это пожалуйста.
Но… значит, ей не всё равно?
— Рука.
— М?.. — он вынырнул из собственных мыслей, пытаясь понять, о чём она.
Лиля смотрела на его опущенную правую руку и озабоченно хмурилась.
— Кажется, ты всё-таки свёз себе костяшки.
Он поднял руку к свету — жена оказалась права.
— Пустяки.
Если честно, он даже внимания не обратил и только теперь сообразил, что участки содранной кожи немного саднили.
— Ничего не пустяки, — тихо отозвалась она, спустилась наконец с лестницы и свернула налево. — Пойдём, я их хотя бы антисептиком обработаю. Аптечка у тебя в кабинете?
Он кивнул и послушно пошагал следом за ней. Все слова возражения надёжно застряли в горле. Он ни за что не стал бы отказываться от возможности просто побыть с ней рядом. Хочет заняться этими жалкими царапинами? Да ради бога…
— Скажи честно, — он даже не поморщился, когда смоченный антисептической жидкостью ватный диск прошёлся по окровавленной коже, — ты подумала, что я кого-то убил?
Он поймал её встревоженный взгляд, стараясь не придавать большого значения тому, как осторожно, почти нежно она касалась его руки.
— И съел? — добавил он.
В нём определённо говорило выпитое, каким бы мизерным оно ему ни казалось. В голове царила непривычная лёгкость.
Впрочем, он начинал подозревать, что хмелел скорее от её присутствия.
Она слишком близко. До опасного близко.
До того близко, что это начинало ощущаться как искушение.
— Я, если честно, ничего не подумала, — отозвалась Лиля и закрыла флакон, потянулась за мазью. — У меня совсем голова отключилась. Я… порой мне кажется, я просто так слишком устала, что уж и переживать не могу в полную силу. Но… нет.
Она посмотрела ему в глаза и добавила:
— Нет. Я не подумала, что ты кого-то убил. Но никогда бы и не догадалась, что ты отлупил Виноградова. Он же один из твоих самых близких друзей.
Герман скривился от этого напоминания:
— Это не даёт ему права…
Она перехватила его взгляд и едва заметно кивнула:
— Он обо мне говорил.
Где-то глубоко внутри сама собой поднималась почти задушенная злость на болтливого друга.
— Говорил. Предлагал… чушь предлагал.
Она помолчала, осторожно смазывая его ссадины. И прикосновения её нежных пальцев разгоняли по его венам жар.
— Предлагал развестись, — заключила она без единой вопросительной нотки. — Что ж… логичный совет от разведённого трижды.
В других обстоятельствах его эта фраза наверняка позабавила бы. Но сейчас… сейчас всё было слишком серьёзно.
— Я его совета по этому поводу не просил. В этих вопросах мне советчики не нужны.
Их взгляды встретились — пристальные, напряжённые.
Её ресницы дрогнули, будто она хотела, но боялась моргнуть:
— Почему… почему ты так в этом уверен?
Глава 51
— Странный вопрос, — я заметила, как он сглотнул, когда мои пальцы неосторожно прошлись по его запястью. — Свои шишки я предпочитаю набивать сам. Мне для этого необязательно у неудачников в браке консультироваться.
Я взяла чистый ватный диск, чтобы стереть только что замеченные следы крови с ребра его ладони.
— Мне жаль.
— Чего именно? — он спрашивал без подозрительности, без злости. Мне казалось, я уже порядком отвыкла слышать в его интонациях искренний интерес и не выискивать там ничего иного.
— Жаль, что ты из-за этого с другом поссорился. Мне это всегда удавалось сложнее всего.
— Во-первых, на черта мне такой друг, который лезет со своими бесценными советами туда, куда его лезть никто не просил. А во-вторых, — его пальцы дрогнули, когда я провела по коже смоченным антисептиком диском, — что именно тебе удавалось сложнее?
Ну да, конечно. Этого он тоже не знал. Откуда ему было всё это знать. Я подобным с Германом не делилась. Не хотела вешать на него ещё и эти переживания. Обычно и других с головой хватало.
— Оказываться причиной, по которой ты ссоришься с близкими. С друзьями. С самыми родными тебе людьми.
Я буквально вынуждала себя произносить эти слова. Почему-то сейчас это казалось особенно важным — не молчать, раз уж представился случай открыто поговорить по душам. Нам ведь только казалось, что мы друг с другом были честны, но вся эта история после корпоратива доказывала если и не обратное, то нечто очень отличное от наших с Германом представлений.
— И ты всё это время молчала, — хрипло отозвался он, не спуская глаз с моих рук.
— Думала, может, ты и сам это понимал.
В образовавшейся паузе я сообразила, как двузначно прозвучали мои слова.
— Только не подумай, что я обвиняю тебя в чёрствости и неумении догадаться. Дело не в этом.
— Если бы и обвинила, я обиды бы не держал.
Вот как?.. Неожиданно от него слышать признания подобного рода.
— Извини, но… не верится, — вырвалось у меня.
— Объяснимо.
Я поймала себя на абсурдной мысли, что мне становилось по-настоящему неуютно от такой сговорчивости мужа. Мы ведь по-прежнему ничего в наших отношениях не прояснили. Откуда в нём столько готовности к конструктивному диалогу?
— Мне… очень непривычно, когда ты вот так во всём со мной соглашаешься, — прошептала я. — Что-то успело произойти?
Герман ответил не сразу. Повернул руку ладонью вверх и успел перехватить мои пальцы.
Я невольно задержала дыхание.
— Я уже понял, что мы с тобой всё это время были не особенно-то честны друг с другом. Счастливы, может быть, но не честны.
Он будто читал мои мысли, и это автоматом выводило наш незапланированный диалог по душам на какой-то новый, до сих пор недоступный нам уровень.
— Видимо, так и есть… Но я только сейчас это осознала. Только сейчас поняла.
Его большой палец лёг в центр моей ладони, описал крохотный полукруг, и я невольно втянула в себя воздух. Оставалось только надеяться, что муж не уловил мою неожиданную реакцию.
Сил и воли на то, чтобы отстраниться или хотя бы выдернуть из его хватки ладонь, у меня не хватало. Возможно, я этого даже и не хотела, втайне от себя ожидая, что он повторит…
Даже не представляла, что кожа там могла быть настолько чувствительной к чужому прикосновению. Или это просто сейчас всё ощущалось слишком ярко, слишком отчётливо.
— Тогда мне тоже жаль, — глухо отозвался он, не поднимая головы. — Мне жаль, что мы так много друг от друга скрывали.
Скрывали…
Моё сердце невольно сжалось от этих слов.
В воспоминаниях тут же всплыла хищно скалящаяся Марина. И все её слова — горькие, страшные, ядовитые.
Он об этом хотел поговорить?
Наконец-то во всём признаться? Подтвердить слова Игнатьевой — своей давней подруги, бывшей девушки и… нынешней любовницы?
Раз уж у нас вечер таких неожиданных откровений, то самое время действительно расставить всё по местам.
Может, ещё и поэтому он был так сговорчив.
Сердце забилось быстрее.
Ну конечно. Это всё потому что он, должно быть, для себя всё решил. Пришёл к собственным окончательным выводам, примирился с действительностью и готов двинуться дальше.
А для этого необходимо покончить со всем нынешним, расставить все точки над «i», отпустить проработанную ситуацию, или как там принято изъясняться на приёмах у современных психологов…
И я с ужасом осознала, что не готова это услышать.
Должна буду, но не готова.
Гроза больше не пугала зарницами и отдалённым громом за горизонтом, она неслась на меня с ужасающей скоростью. Гроза, после которой ничего не останется, только собирать себя по кускам и двигаться дальше.
— Видимо, — протолкнула я, пытаясь прочистить пересохшее горло, — видимо, самое время поговорить о том, что скрывалось.
Я будто в пропасть добровольно шагала. И знала же, что за обрывом только страшный полёт вниз, на самые камни, а шаг замедлить уже не могла.
— Видимо, — отозвался Герман. — Видимо, самое время. И я хочу, чтобы ты была со мной совершенно честна.
Глава 52
Я?
А при чём же здесь моя честность?..
Но я не стала задавать никаких вопросов.
— Герман, я всегда с тобой честна. Вот только какой в моей честности толк, если ты всё равно мне не веришь?
— Честность и нечестность может принимать разные формы. Досадно, что мне пришлось пройти через настоящий ад, чтобы окончательно это понять.
А вот я до сих пор не понимала.
— Извини, но не уверена, что мне тут хоть что-нибудь ясно.
— Нечестность — это необязательно ложь. Это ещё и отказ говорить правду.
Внутри меня что-то тоненько тренькнуло, будто его слова невольно задели потайную струну.
Да, я ему не врала, но и всей правды не говорила. Это касалось и корпоратива, и недавних событий. Тут он был полностью прав. Но и молчала ведь я совсем не потому, что мне это нравилось. Я же ему говорила, почему не всегда готова открыться.
Его крутой нрав, может, и не железное оправдание, но и всю вину целиком взваливать на свои плечи я не намерена. Это будет просто нечестно.
— Герман, я ведь уже говорила. Мне сложно с тобой…
— Я знаю, — не стал дослушивать он. — Я понимаю. Поэтому и прошу тебя об этом сейчас.
Я наконец-то отпустила его ладонь, сцепила руки перед собой, надеясь, что дрожь в накрепко переплетённых пальцах он не заметит.
— Хорошо. Да. Я… я согласна.
— Рад это слышать.
Ну, и кто первым начнёт?
— Потому что мне очень хотелось бы знать, почему ты не рассказала, что приезжала в мой офис. И не рассказала, что там стряслось.
Ох…
Я не удержалась, бросила на супруга испуганный взгляд.
Спрашивать, с чего он решил, смысла, само собой, не было. Наверное, его секретарь что-то такое упомянула.
— Ольга сказала, что ты выглядела очень расстроенной, — подтвердил мои опасения муж.
Он припёр меня к стенке. Я за всеми своими переживаниями ни секунды не задумывалась над тем, как буду всё объяснять, если муж вдруг потребует от меня ответов.
И каких-то несколько безумных мгновений я балансировала на самом краю, будто всерьёз размышляла над тем, чтобы всё-таки попытаться увильнуть от расспросов.
Но то были всего лишь мгновения. Мгновения слабости.
— Я боялась, что ты возьмёшься разбираться в нашей запутанной ситуации самым… самым радикальным способом.
И я ведь до сих пор не знала, где он был и что делал. А когда с час назад завидела его в окровавленной рубашке, все мои страхи вгрызлись в меня с новой силой. Он и представить себе не может, что я пережила за те пару минут, пока он всё мне не объяснил.
Герман молчал, смотрел куда-то в сторону. Потом едва заметно усмехнулся, но безо всякого юмора:
— Наверное, мне не стоит удивляться, почему тебе в первую очередь именно такие догадки полезли в голову.
— Ты со мной ничем не делился.
— Нечем было делиться, — пожал он плечами. — Но рано или поздно я всё равно во всём разберусь.
Он посмотрел на меня, он был совершенно серьёзен, но в глазах промелькнула искорка.
— Обещаю обойтись без выбитых зубов. Сегодняшняя акция — единоразовая.
Я сама себя удивила, когда кончики моих губ подпрыгнули в улыбке. Боже, ну и вечер сегодня у нас… странный до невозможности.
— Очень на это надеюсь.
— А я очень надеюсь, что ты и на второй вопрос мне ответишь.
Ну нельзя же было наивно надеяться, что он так просто оставит попытки вытащить из меня всю правду.
И снова передо мной стояла Марина — холёная рыжая стерва, будто оживший пин-ап.
— Если ты о том, что стряслось в твоём офисе, так… так ничего не стряслось.
— Ничего, кроме Игнатьевой?
Меня странным образом порадовало, что он не назвал эту дьяволицу по имени.
— Ах, ты об этом…
От моих слов, наверное, за версту разило притворством, но я, как последняя идиотка, хваталась за любую, даже заведомо провальную возможность продемонстрировать, что ничем-то меня тот разговор на самом деле не зацепил. Подумаешь, любовница мужа высказала мне всё, что обо мне думала.
С кем не бывает…
— Лиля, мне правда хотелось бы знать.
Если думаешь, что к такому можно как-нибудь подготовиться, то не думай. Нельзя.
Я встретила его взгляд и бросилась в жуткий омут. Просто потому что бегать больше не было смысла. Устала я бегать.
— Она мне всё объяснила.
— Что именно?
— Всю… всю эту вашу ситуацию.
— Нашу ситуацию, — на лице Германа ни один мускул не дрогнул, но я видела, что он напряжённо ждёт моих пояснений.
— И напомнила мне моё место. Возможно, я даже должна быть ей благодарна за это.
— Лиля, — в голосе мужа просыпалась угроза, но сейчас я не взялась бы судить, на кого эта угроза направлена. — Что бы Игнатьева тебе ни напле…
— Она мне всё объяснила, Герман. Всё доходчиво объяснила, — мой взгляд начинал мутиться от слёз. — И ничего нового она по сути мне не сказала. Она подтвердила, что вы снова вместе.
Глава 53
— Подтвердила?.. — он пытался собрать воедино расползавшиеся мысли.
Игнатьева совершенно с катушек слетела?
И почему-то тут же подумалось: эта её выходка как-то связана с тем, что она внезапно куда-то пропала — без предупреждений, без объяснений.
— Лиля, что она могла подтвердить?
Она спрятала от него затуманившийся слезами взгляд, едва заметно пожала плечами.
— То, что я и без неё подозревала. Что ты решил к ней вернуться. Просто меня в известность ставить не стал.
И, должно быть, это наконец-то стало последней каплей. Её упрямая вера в то, что он смог бы вот так запросто ей изменить.
К чертям летели и гордость, и нежелание опускаться до оправданий, и страх показать свои уязвимости.
Герман схватил её за плечи, легонько встряхнул.
— А теперь послушай меня. Лиля! Смотри мне в глаза. И внимательно слушай.
И он с головой окунулся в саднящие воспоминания из того адского дня, когда всё окончательно пошло наперекосяк.
Лиля, вылетев из квартиры, неслась вниз. За нею мчался отправленный им вдогонку охранник, а он вернулся в спальню, только чтобы забрать оставленные здесь вещи и отправиться следом.
Марина нежилась в постели, будто ничего и не произошло.
— Предпочитаешь, чтобы я за волосы тебя отсюда выволок?
— Герман…
Он протянул к ней руку:
— Ключи.
Она притворилась обиженной:
— Слушай, ну откуда я могла знать, что твоя благоверная явится? Я всего-то… я надеялась, ты будешь не против.
— Ключи, — повторил он, едва сдерживаясь от поступка, о котором потом пожалеет. На женщин он руку никогда не поднимал. Пока не поднимал.
Марина бросила строить из себя томную соблазнительницу. Теперь смотрела на него с вызовом.
— Герман, я не могла не попробовать, понимаешь? Ты знаешь, как я к тебе отношусь.
— Это меня не касается. Я давал тебе эти ключи, понадеявшись на твою порядочность. Зря.
— Ты несправедлив. Свои прямые обязанности я выполнила безукоризненно, — она указала подбородком на столик, где покоились рабочие документы. — Ты попросил меня срочно привезти тебе на дом документы. Я всё привезла.
Он смерил её взглядом:
— А забираться в мою постель я тебя тоже просил?
Марина на это ничего не ответила, но выгребла ключи откуда-то из-под подушки и швырнула ему, понимая, что желаемого уже не получит.
— Я должен был забрать оттуда важные документы. До офиса добираться было значительно дальше, чем до квартиры. К тому же по пробкам. Я отправил голосовое Марине, попросил её подготовиться к встрече. О документах она уже знала. В итоге встреча всё равно сорвалась. После твоего визита я, если помнишь, вернулся домой.
— Ты же… ты одевался…
— Переодевался. Так будет точнее. Лиля, вспомни. Шёл дождь. Начался за городом, а потом и в городе. Я по дороге выходил из авто. Зонт я с собой не прихватил. Вымок. Прежде чем ты вошла, я велел Марине одеться, сам отправился в гардеробную. А когда оттуда вышел, на пороге стояла ты. И я… растерялся.
Правда, слово «растерянность» очень слабо передавало его тогдашнее состояние. Да он едва не поседел, увидев жену на пороге. Но до признания того, что он откровенно запаниковал, ему ещё предстояло, наверное, дорасти.
И… это было странно. Чуждо и непривычно. Вот так раскладывать всё о полочкам, объяснять.
И признаваться.
Лиля застыла в его руках, видимо, пытаясь переварить всё только что услышанное. Но не протестовала, не вырывалась и не кричала, что не верит ни единому его слову. Уже одно это можно было считать победой.
— Господи… — пробормотала она наконец. — Почему ты сразу мне всё не рассказал? Почему молчал?
Он пытался сообразить, как признаться ей в том, что сделал это намеренно. Но не пришлось. Светлые глаза расширились, а губы округлились в беззвучном «О-о-о-о».
— Лиля…
— Ты ведь… ту ведь уже тогда меня подозревал. В отместку решил не объясняться. Хотел, чтобы я пострадала? Чтобы… чтобы мне было так же больно?
— Мне вообще ничего не пришлось бы тебе объяснять, если бы ты там не появилась. Я бы выгнал её из постели, забрал у неё ключи, и вопрос был бы исчерпан.
Он это, впрочем, и сделал, но только с одной большой разницей — Лиля всё видела и успела прийти к собственным выводам.
— Как ты там вообще оказалась — вот чего я до сих пор понять не могу.
Она неожиданно усмехнулась и покачала головой:
— Она сбросила мне твоё сообщение. Голосовое. Анонимно, конечно, но теперь понятно, что больше и некому. Оно звучало… — она покусала губу, — скажем так, ты очень неудачно его сформулировал.
Она полезла в карман своего халата, достала телефон, порылась в записях. Нажала на Play.
«Я уже в Москве. Будь готова. Встречаемся у меня на квартире часа через два».
Герман невольно поморщился. Засаднило куда сильнее, чем его оцарапанные костяшки.
Твою мать… Он никогда и не подумал бы его переслушать.
Но сейчас, вырванное из контекста, это сообщение звучало ему приговором.
Лиля отложила телефон на подлокотник дивана, тихонько вздохнула и украдкой отёрла щёку.
— Герман, мне очень сложно, — хрипло прошептала она, глядя в пол. — Очень сложно решить, где здесь правда. С одной стороны, эта запись и всё, что я видела. С другой, твои объяснения.
После паузы она всё-таки подняла на него взгляд:
— Скажи, почему я должна отбросить сомнения? Почему я должна поверить не своим глазам и ушам, а тебе?
Глава 54
Почему?
Хороший вопрос.
Действительно, с чего бы ей сейчас ему доверять? Тем более что в плохое автоматически верится куда легче, куда охотнее.
— Я не настаиваю на том, чтобы ты верила. Понимаю, что доказать ничего не могу.
Лиля молчала, и только судорожно сцепленные пальцы лежавших на коленях рук выдавали неимоверное напряжение.
— Если бы у меня появилась такая возможность, я бы за волосы её сюда притащил и вынудил рассказать тебе правду. Но представь себе, Марина куда-то исчезла.
Лиля подняла на него взгляд, заморгала.
— То есть как это… исчезла?
Он выдохнул и привалился боком к спинке дивана, позволяя себя хоть немного расслабиться. По крайней мере, Лиля по-прежнему готова была его слушать.
— Сам пытаюсь понять. На работу сегодня не вышла. На звонки не отвечает. Её никто не видел. Мои люди ищут её и…
Он осёкся. В его планы не входило посвящать жену в свои активности по поиску всех виновных. Это наверняка её сильно расстроит, и она опять начнёт подозревать его в каких-нибудь зверствах. А как убедить её в своей вменяемости, он пока точно не знал.
— …и пока тишина, — выкрутился он, надеясь, что она не примется за расспросы.
— Это всё очень странно, — пробормотала Лиля. — В последнее время все куда-то вдруг пропадают…
Она точно говорила об Алексееве. Само собой, сложно было бы не заметить его отсутствия, учитывая то, как часто он отирался в их магазине до того чёртова корпоратива.
— Я не собираюсь склонять тебя к выгодным мне выводам, — он следил, как она сменила позу, чуть придвинувшись к нему, но вряд ли отдавала себя в этом отчёт.
Недостаточно туго затянутый пояс сделал своё коварное дело — и вырез халата сделался шире, позволяя понять, что под халатом на ней ничего не было.
Он только сейчас внимательнее пригляделся, сообразив, что она, кажется, не успела досушить волосы, собранные в небрежный пучок на затылке. Видимо, он помешал, явившись домой в таком непритязательном виде.
Герман попытался отвести взгляд от кожи, соблазнительно розовевшей в вырезе халата.
Сейчас совершенно не время давать волю своему воображению.
Слишком многое на кону. На кону их общее будущее.
А оно у них может быть только общим. Без неё никакого будущего нет и быть просто не может.
— Выходит, она исчезла сразу после того, как… со мной говорила.
Её слова всё же заставили его ненадолго переключиться.
Герман потёр тяжёлые веки, честно пытаясь сосредоточиться.
— Выходит. В тот день я с ней не пересекался. Я не заезжал в головной офис.
— Ты пытался выяснить, куда она могла запропаститься?
Интересно поставлен вопрос.
— Конечно, пытался. Кругом — тишина.
Он бросил на неё короткий взгляд:
— Только не говори, что её исчезновение тебя огорчает.
Лиля не успела ответить. Он дотронулся до её предплечья, легонько потянул на себя, чтобы дать ей возможность решить. Чтобы это не чувствовалось как принуждение.
Она не сопротивлялась. Только взглянула на него с удивлением.
— Я хотел бы, чтобы ты мне рассказала.
— О чём? — её голос опустился едва не до шёпота.
— О том, что она тебе наговорила. Я ведь её всё равно разыщу. Ты же знаешь, что разыщу. И я хочу знать, каким суровым должно быть её наказание.
Родные глаза широко распахнулись. В них плескалось искреннее неверие.
— Лиля, мне ведь сейчас даже не особенно важно, веришь ты мне или нет. Мне важно знать правду, чтобы действовать адекватно.
— И… ты мне поверишь?
Он вдруг подумал обо всём, что успел узнать за всё это время. Сколько странностей, нестыковок и глупостей с тех пор подметил за собой и за другими. И сколько всех этих огрехов относилось к ней. Нисколько. Ничего в его коротком расследовании не указывало на жену, кроме «показаний» пропавшей сквозь землю Марины и материала от пропавшего сквозь землю Алексеева. О чём-то это да должно было говорить, разве нет?
Он, конечно, разыщет и одну, и другого. Он заставит их рассказать ему правду.
Но это будет потом.
Сейчас…
Его завороженный взгляд снова, будто сам по себе, приковался, к стройной линии шеи, опустился ниже, и сердце ускорило ход.
Сейчас он был там, где ему самое место. И он не собирался упускать этот момент.
— А ты?
Длинные ресницы дрогнули.
— Я?..
— Да. Ты поверишь в то, что я готов поверить всему, что ты сейчас скажешь?
Это было мучительно — заново прокладывать, казалось, давным-давно проторённый путь. Заново учиться доверять друг другу, слышать друг друга. Особенно сейчас, пока в их сложном уравнении по-прежнему оставалось несколько неизвестных.
— Н-никогда не могла бы подумать, что ты поставишь вопрос именно так.
— Времена меняются, — он хрипло выдохнул, — а с ними меняются люди.
И, кажется, ему удалось её убедить.
Она рассказала ему о разговоре. Рассказала, что эта дрянь наговорила. Неудивительно, что сбежала. Правильно сделала. Если бы сейчас он точно знал, где скрывается Игнатьева…
— У меня она больше не работает, — процедил он, когда Лиля замолчала. — Я решил это ещё сегодня днём.
— Ты… серьёзно?
Он посмотрел ей в глаза. Только сейчас заметил, что бледные щёки намокли, осторожно, едва касаясь пальцами прохладной кожи, стёр слезинки с её лица.
Её вопрос был совершенно лишним.
Она уже и сама это понимала.
— Меня это жутко взбесило, — Герман сглотнул, отводя взгляд. — До белого каления довело.
— Что именно?..
Он так и не смог приказать себе остановиться, поэтому придвинулся ближе, обнял за гибкую талию.
— Твои подозрения. То, что я мог к ней вернуться…
Кажется, она тоже теряла контроль.
Её дыхание участилось, от расширившихся зрачков глаза казались тёмными, как два губительных омута.
Её ладошки упёрлись ему в грудь, но с такой нерешительностью, что это только сильнее его заводило.
Она сейчас не ему не доверяла. Она не доверяла себе.
Халат от движения сбился сильнее, почти обнажив её левую грудь.
Почти, но воображение уже рисовало нежную кожу под нетерпеливыми пальцами. Спелую тяжесть в его ладони.
И он сатанел от желания.
— Герман… н-не думаю…
— Не думай, — шепнул он. — Прошу тебя, не думай.
— Но…
Кажется, она всё ещё не верила. Не доверяла.
Но доказать-то очень легко.
Он порывисто схватил её руку и, не церемонясь, провёл ею вниз по своему животу, заставил пройтись её пальцами ниже. Чтобы она поняла, как нужна ему. Прямо здесь и сейчас.
Не Марина, чёрт бы её побрал, не кто-либо ещё.
Она. Только она.
Она с тех пор, как он её увидел, и навсегда.
— Прошу… тебя, — хрипло выдохнул он. — Пожалуйста…
Она застыла, но руку не отнимала. Дышала очень часто и тяжело. Зрачки уже во всю радужку.
Она хочет, чтобы он умолял? Он готов. Потому что терял голову от напряжения.
И она больше ничего не сказала.
Потянулась к пряжке его ремня, и с его губ сорвался рваный стон предвкушения и благодарности.
Глава 55
Его умелые пальцы — сильные и требовательные — в считанные секунды справились с затянутым на узел поясом. Тяжёлые полы халата распахнулись. И я не удержалась от прилива безотчётного стыда. Попыталась прикрыться.
Герман не позволил мне это сделать. Он удержал мои руки и теперь жадно рассматривал меня, будто видел впервые. Будто мир вокруг просто перестал существовать.
Потому что был голоден. По-настоящему голоден.
Не притворялся.
Ведь если бы… если бы с Игнатьевой у них что-то всё-таки было, разве смотрел бы он на меня вот так…
Или я только хотела себе внушить подобное? Чтобы потом оправдать своё грехопадение, свою досадную слабость.
Вряд ли. Потому что его сильные пальцы, накрывшие мою грудь, ласкали нежно и осторожно, но подрагивали от возбуждения.
И, кажется, это последнее, что я сумела понять.
Потому что он наконец накрыл мои губы своими, его язык проник в мой рот, и я затерялась в собственных ощущениях.
Его жадные руки скользили по моей обнажённой, пылающей коже, мои пальцы запутались в его волосах.
Наше рваное дыхание заполнило комнату, на смену ему спешили протяжные стоны. Я силилась что-то сказать, но способность мыслить безнадёжно тонула в необходимости чувствовать.
Я хотела его. Невзирая на всё, что творилось, хотела безумно.
Споры, ссоры, выяснение отношений и возможный разрыв… даже это сейчас не могло нас остановить.
Но сегодняшний наш разговор дарил мне надежду. Если бы Герман не отважился мне открыться, я бы не осмелилась надеяться, но сейчас…
Сейчас всё могло измениться.
Как менялась реальность, каждый раз, когда мы были вместе. И сейчас — ближе чем когда-либо.
Он рядом, он со мной, он… во мне. И я тону, тону, тону в захлестнувших меня волнах слепящего наслаждения.
Дальше — лишь дрожь наших сплетшихся тел, лихорадочный шёпот, горячее дыхание на укрытом испариной теле и яркое освобождение…
Утро застало меня в полудрёме. Тело приятно отяжелело от ночных сумасшествий. Я задержалась на границе сна и реальности, не спеша выныривать из этого блаженного состояния.
Внешний мир в последнее время был ко мне слишком жесток. Я хотела ещё хоть ненадолго вообразить, что всё хорошо. Что я могу бесконечно наслаждаться покоем.
Но сквозь эту благостную дрёму я всё-таки услышала, как зазвонил телефон Германа. Он вздрогнул, едва слышно чертыхнулся и поспешил убрать звук. Потом всё-таки выбрался из постели.
Постель…
В памяти всплывали обрывки воспоминаний.
Бесстыдные, жаркие, сладкие…
Муж внёс меня на руках в нашу общую спальню, где мы не спали с тех пор, как…
Ох нет, не сейчас. Я вспомню об этом, когда проснусь окончательно. Когда настанет время вернуться к реальности.
Не сейчас.
Герман, вышедший в смежную со спальней гардеробную комнату, приглушённо отдавал какие-то распоряжения. Даже если бы я захотела, не смогла бы разобрать ни слова из сказанного.
А спустя пару минут он в полутьме склонился ко мне и, думая, что я сплю, прижался губами к моему виску.
Я невольно задержала дыхание в надежде, что его поцелуй получит естественное продолжение.
Но как оказалось, поцелуй был прощальным.
Буквально пара мгновений — и я осталась в спальне одна.
Герман тоже здесь не ночевал, поэтому наверняка отправился приводить себя в порядок в свою холостяцкую спальню дальше по коридору.
Что заставило его сорваться ни свет, ни заря? Что-нибудь исключительно важное по работе или…
Неужели что-то случилось?..
Думаю, если бы что-то критически важное, он всё-таки меня разбудил бы.
Сон окончательно покинул меня, когда внизу под окнами заурчал двигатель автомобиля. Благодаря приоткрытой фрамуге одного из окон я отчётливо его слышала — Герман отправился по каким-то лишь ему известным делам.
Я выползла из постели, приказывая себе не думать о том, куда он так неожиданно сорвался.
Хватит с меня теорий и догадок. Ни к чему хорошему эти мозговые штурмы меня пока не приводили.
Вернётся — и я всё у него расспрошу.
Вчера мы говорили открыто. Вчера мой муж доказал, что может и, главное, хочет говорить начистоту. Что я для него не пустое место, не бессловесная собственность. Он в конце концов своему близкому другу по лицу съездил из-за меня.
Ведь это о чём-то да должно говорить!
И у меня получилось на какое-то время убедить себя в том, что не всё потеряно.
Ровно до того момента, когда я села завтракать и у меня зазвонил телефон.
Сердце подпрыгнуло, я решила, что это супруг.
Но ошиблась.
На экране высветилось «Надежда Георгиевна».
Мать Германа.
Что могло понадобиться свекрови в такую рань от меня?
Глава 56
Может, просто не брать трубку…
Я смотрела на экран телефона, как завороженная, отчётливо ощущая растущий внутри протест. Всё во мне противилось будущему телефонному разговору.
Свекровь меня не приняла. И вежливо, но чётко дала понять, что никогда не примет. Как и вся семья моего мужа. За исключением, разве что, его младшего брата Артура. Он во всём старался поддержать брата и ко мне всегда относился доброжелательно.
Я неторопливо взяла телефон в руки в надежде, что просто не успею снять трубку.
Напрасно. Он продолжал звонить.
— Слушаю.
— Лиля?
Интересно, а кого ещё она ожидала услышать?
— Доброе утро, Надежда Георгиевна.
— Доброе утро.
Голос у моей свекрови звучал до странности доброжелательно. И не припомню, когда она вообще со мной общалась без своей обычной отстранённости и холодности.
— Извини если вдруг отвлекаю. Ты ведь ещё не на работе?
Я невольно подняла взгляд на часы, тикавшие в антикварном серванте.
— Ещё нет. Собираюсь.
— Я, знаешь, собиралась всё это время тебе позвонить, но не решалась. А тут… тут кое-что произошло, и я подумала, что самое время.
Внутри будто ледяной ком заворочался — тяжёлый и скользкий.
Что могло произойти? И неужели это как-то связано со спешным отъездом Германа?
С тех пор уже несколько часов миновало, а я всё ждала, что он сам позвонит и хоть что-нибудь мне расскажет.
Набирать его номер и слышать в ответ долгие гудки… сейчас это было выше моих сил. Или я просто панически боялась рушить ещё слишком яркие воспоминания от минувшей ночи.
— Я вас слушаю, Надежда Георгиевна.
Свекровь заговорила не сразу, будто с силами собиралась. Что, впрочем, на неё не сильно похоже. Она была женщиной сильной и очень в себе уверенной. Вывести её из равновесия или как-то поколебать было задачей совсем не из лёгких.
— Мне не слишком-то много известно о том, что у вас там с Германом происходит…
— Вы позвонили, чтобы у меня это узнать?
— Мы же можем говорить начистоту?
— Безусловно, — мои пальцы на скатерти конвульсивно дёрнулись. — За это я была бы очень вам благодарна.
Мою собеседницу такой поворот наверняка обрадовал — её голос окреп, и она уже вокруг да около не ходила.
— Замечательно. Тогда, я думаю, тебе прекрасно известно, что наша семья не особенно высокого мнения о вашем с Германом браке.
Удивительно, как мало меня сейчас волновало отношение к нашему браку моей родни по мужу.
— Вы постарались это ясно до меня донести. Вы меня никогда не одобряли.
— Ничего личного, Лиля. Это, я надеюсь, тебе тоже понятно.
Я не сдержалась и фыркнула.
— Надежда Георгиевна, вы это серьёзно? А что же это тогда, если не личное? Вы ведь не одобряете меня, конкретного человека.
Кажется, моё возражение её задело. Голос растерял все остатки вежливых интонаций.
— Я не одобряю тебя не как личность, а как представительницу не нашего круга. Надеюсь, теперь тебе стало понятнее. Ты не выгодна нам, не перспективна. Ты ему не подходишь. Кроме своего пока ещё молодого тела, тебе ему нечего предложить. Но и это пройдёт. Надеюсь, на этот счёт иллюзий ты не питаешь.
Я вспомнила, как подрагивали его горячие пальцы на моей коже. Прикрыла глаза и сглотнула. Да, конечно, это страсть, это плотское, но неужели же только оно?
Неужели причиной вчерашнего помешательства оказалось сугубо влечение? Может, в это и можно было поверить, будь мы незнакомцами. Но мы, чёрт возьми, женаты три года! Пока что женаты.
— Надежда Георгиевна, я совершенно не понимаю, что вы всем этим хотите сказать. Кроме того, что вам вдруг ни с того ни с сего захотелось позвонить мне, чтобы унизить.
— Я не ставила себе целью унизить тебя. Всего лишь сказать правду.
Какое чудовищное лицемерие.
— А почему вы решили, что мне нужна ваша правда?
— Потому что сейчас самый удобный момент его отпустить.
— Отпустить? — в горле у меня запершило. — Простите, не понимаю…
— Очевидно, что не понимаешь, раз вся эта канитель тянется так непростительно долго. Но разве и так непонятно, что вы только мучаете друг друга?
— Да вам-то откуда всё это знать? — моё терпение начинало сдавать, хоть я и поклялась себе, что не поддамся ни на какие провокации со стороны.
Но одно дело пообещать, и другое — сдержать обещание, когда на тебя вот так бессовестно давят.
— Оттуда, что я лучше знаю своего сына, чем ты — своего мужа, — спокойно отозвалась свекровь. — Оттуда, что сегодня он приезжал. Он был очень обеспокоен. Очень взволнован. Очень переживал.
Он ездил домой?.. В такую-то рань и безо всякого предупреждения его туда могло потянуть только очень важное дело…
Я ничего не могла поделать с собой — тут же принялась лихорадочно припоминать, выдавал ли сегодня утром его голос хоть какое-нибудь волнение.
Сейчас утренние воспоминания помнились чем-то туманным и отдалённым настолько, что я начинала всерьёз сомневаться в их стопроцентной правдивости.
Нет, я помнила — голос звучал собранно, серьёзно, по-деловому. Создалось впечатление, что Герман уехал, получив какую-то важную информацию…
— Переживал? О чём он мог переживать?
— О Марине. Ты ведь знаешь Марину, верно? Они с детства дружили. Встречались какое-то время. Вчера Марина не вышла на работу. Герман ищет её. А её родители дали понять, что планируется воссоединение.
Он ведь говорил, что хочет её найти. Что он уволил её. Что она всё подстроила…
— Лиля, сын сказал мне, что сегодня он всё для себя понял. Что долго не мог решится, но теперь у него на руках необходимая информация, и всё для него встало на свои места. Надеюсь, ты понимаешь о чём это говорит.
Моя голова закружилась. Что за бред…
— Нет… нет, я не понимаю…
— Тогда я повторю. Отпусти его. Отпусти, пока для вас обоих это не закончилось громким и скандальным разводом.
Глава 57
Если бы он мог себе это позволить и если бы предугадал события вчерашнего вечера, к чертям отключил бы телефон, чтобы внешний мир до них не добрался на своих условиях.
Чтобы они просто на время забыли о его существовании за пределами их спальни.
Но охота на Алексеева не прекращалась. С Игнатьевой тоже ничего не решено. Презентация бренда уже на носу. Внешний мир не собирался делать им поблажки.
Поэтому Ильмин позвонил ему на рассвете, когда утро едва-едва занималось.
Он сам его об этом просил — звонить в любое время суток, всегда, если появится действительно важная информация.
Телефон, настойчиво загудевший на прикроватной тумбочке, безжалостно выдернул его из крепкого сна.
Герман едва слышно чертыхнулся и выбрался из постели, стараясь двигаться как можно более осторожно, чтобы не разбудить жену.
Всё вокруг до сих пор выглядело нереальным. Особенно воспоминания о минувшей ночи.
Произошедшее ещё придётся осознать и переварить. Переварить тот простой факт, что они друг без друга не смогут…
— Слушаю, — он вышел в смежную со спальней комнату с гардеробной и, прижав телефон к уху плечом, натянул на себя домашние штаны.
— Герман Александрович, кажется, есть.
Он выпрямился, перехватил телефон поудобнее. Сердце забилось быстрее.
— Кажется?
— Не хочу раньше времени хвалиться и утверждать, что мы его сцапали, но на след совершенно точно напали. Он должен тут появиться через пару часов. Забрать какие-то важные вещи, если данные моего источника верны. Адрес я вам уже скинул. Что будем делать?
— Поздороваемся и поговорим.
Ильмин хмыкнул:
— Принял. Я ребят подтяну. Вас когда ждать? Езды от вашего дома до места назначения — минут сорок.
Герман отнял телефон от уха, взглянул на часы.
— Жди в ближайшее время. Я сейчас заеду кое-куда, а оттуда — прямиком к вам.
Сейчас заставить себя не вдавливать педаль газа в пол у него вряд ли получится.
Лиля бы не одобрила.
Он невольно улыбнулся этой простой и очевидной мысли. Скосил взгляд на полуприкрытую дверь в спальню, где спала супруга.
— Вы его, главное, не спугните.
— Обижаете, Герман Александрович, — усмехнулся Ильмин. — Отработаем филигранно, вот увидите.
— Очень на это надеюсь.
И дальше весь его день напоминал какую-то сумасшедшую гонку. И гонка эта обошлась не без препятствий.
У него оставалось время прояснить ситуацию с Игнатьевой. Как удачно всё совпало бы, вылови он её перед беседой с Алексеевым — её неожиданным знакомцем.
И раз уж Марина так и не вышла на связь, он знал, у кого стоит поинтересоваться на предмет её внезапной пропажи.
— Герман?.. — мать в шёлковом домашнем халате и со всклокоченными волосами смотрела на него, будто видела перед собой привидение. — Что ты тут…
— Доброе утро. Вы что-нибудь слышали об Игнатьевой?
Он наверняка вытащил её из постели, но Германа это сейчас не слишком-то волновало. У него не было времени на извинения и расшаркивания.
Мать отшагнула от входной двери, всё ещё пытаясь прийти в себя:
— Может, зайдёшь? Ты… о Марине?
Он покачал головой, предпочитая не переступать порог. Тем более что был почти уверен — отец дома. Видеться с ним у него сейчас никакого желания не было.
— О Марине.
— А что случилось?
— Она не вышла вчера на работу. Дозвониться до неё я не смог. Поверхностные поиски ничего не дали. Ты ведь каждый день с соседями своими общаешься. Не может быть, чтобы Игнатьева ничего тебе не говорила.
Их земельные участки были через забор, и мать частенько шутила, что огораживаться не стоило, всё равно жили как одна большая семья. Во всяком случае ей это так рисовалось.
— Нина… Нина вчера ничего мне не говорила.
— Она при тебе с ней не говорила? Марина ей не звонила?
Мать покачала головой, и на её лице всё чётче проступала тревога.
— Ты думаешь… думаешь, что-то могло случиться?
Да. Эта дрянь пыталась мне жизнь поломать. Самое время за это ответить.
— Понятия не имею. Узнай, будь добра, сегодня у своей подруги, куда её дочь подевалась.
Не ломиться же к ним в шесть утра на порог, выясняя такие подробности. Тем более, что он не мог быть уверен, что Игнатьева поставила родителей в известность о своём исчезновении.
В том, что с Игнатьевой что-то могло случиться. Ему почему-то не верилось. Никак не мог вообразить её себе жертвой обстоятельств.
— Так о ней переживаешь? — видимо, мать уже достаточно пришла в себя, чтобы начать задавать вопросы.
— Спать не могу, — бросил он саркастически. — Мне очень срочно нужно с ней поговорить. Очень, понимаешь?
— Знаешь, с кем ещё тебе стоило поговорить? — она сложила на груди руки.
Конечно, она намекала на отца.
Но он не собирался заводить этот пустой разговор. Свои требования он уже выдвинул. Пусть отец сам решает.
— Знаю, — он отступил от двери. — Как раз этим в ближайшие сорок минут и займусь.
И спустя указанное время уже выходил из авто, жал руку Ильмину и его подчинённым.
— Порадуй меня, — Герман вглядывался в лицо своего начбеза, уповая на нужный ответ.
И он его получил.
Ильмин кивнул и усмехнулся.
— Можем приступать, шеф. Наш неуловимый беглец Алексеев пять минут назад прибыл на место.
Глава 58
Запугивать, играть у жертвы на нервах, подавлять и доминировать у него в планах не числилось.
Ему нужна информация, а все эти игры мускулами уже давно не стояли у него в приоритете. Не сейчас, когда самой важной вещью в жизни для него была истина.
К чему бряцать своим всемогуществом, когда женщина, для которой ты старательно распушаешь свой хвост, ускользает у тебя из рук. И не в поиске виновных дело. Какая разница, кто виноват, если последствия катастрофичны? Если тебе здесь и сейчас необходимо сделать всё и даже больше, чтобы предотвратить эту катастрофу.
Их сумасшедшая ночь вдвоём могла в одинаковой мере знаменовать две противоположные вещи: и надежду на будущее, и прощальную близость.
Секс ещё никогда не выступал гарантией сохранения отношений. Особенно в их запутанном случае.
Поэтому в апартаменты Алексеева они вошли без театра и помпы.
Герман даже пообещал себе не рукоприкладствовать. По крайней мере до тех пор, пока его собеседник будет оставаться адекватным и сговорчивым.
Он дал Алексееву шанс, когда позвонил в дверь его квартиры. Алексеев не спешил им воспользоваться.
— Секунду, — стоявший рядом Ильмин дал знак одному из своих специалистов.
Он не даром платил своим людям такие хорошие деньги.
Дверь вскрыли за полторы минуты.
А ещё спустя пять минут бледный и трясущийся Алексеев сидел за столом в гостиной и, обильно потея, очень неубедительно пытался заверить своих незваный гостей, что ни от кого он не прятался. Что у него были дела где-то вдалеке от столицы. Что он только сегодня вернулся, ничего не знает и не понимает.
Герман невольно скосил взгляд на здоровенную спортивную сумку, валявшуюся на диване.
— Надеюсь, вы нас простите, Олег Андреевич, за то, что отвлекаем вас от наверняка важных сборов.
Он дал знак Ильмину, тот кивнул парням, стоявшим за спиной у вибрировавшего Алексеева. Вся компания без лишних слов удалилась в смежную комнату.
— Побеседуем без свидетелей, — Герман выложи на стол телефон, повернул его экраном к собеседнику. — Об этом. Готовы?
На экран он вывел скриншот из видео с камер наблюдения. Из видео, преследовавшего его в кошмарах.
Взглянув на экран, Алексеев совсем побелел.
— Да не тряситесь вы так, Олег Андреевич. Я просто хочу узнать, что здесь происходит. Видите ли, это вы. А эта женщина, которую вы так бережно ведёте по коридору, моя супруга. Представьте себя на моём месте. Уверен, у вас тоже возникли бы вопросы.
Алексеев шумно сглотнул.
— И их стало бы только больше, если бы вам это видео целенаправленно передали, — Герман удалил фото, поставил телефон на блокировку, отложил его на край стола. Всё делал очень неспешно, нагнетая атмосферу и давая Алексееву помариноваться в собственном страхе.
— Видео, заботливо смонтированное так, чтобы я не тратил своё драгоценное время на просмотр многочасовой записи.
— П-послушайте…
— Как раз на это я и настроен, — Герман позволил себе сухую усмешку. — Я слушаю вас очень внимательно.
— Всё, что… всё, что я сделал — это передал видео. Отдал. Меня попросили — я отдал.
Само собой, ответ он давно знал, но любопытно, что ответит ему Алексеев.
— Кому?
Сумрачный взгляд исподлобья.
— Вашей… женщине.
Какой любопытный выбор слов.
— Моей жене вы точно ничего не передавали. Кроме платья в подарок, естественно.
Алексеев замотал головой.
— Да нет же, не… не Лиле… — и сдаваясь перед его пристальным взглядом, поспешно добавил, — Сергеевне. Не Лиле Сергеевне. Вашей… ну… любовнице. Марине.
Так. Интересно.
— Ваша сообщница сама так представилась?
Алексеев заморгал. Этот вопрос явно сбил его с толку.
— Ну… она… она не так выразилась. Она… она сказала, что у вас с женой… что вы только ищете повод. И что она хочет дать вам этот повод.
И дальше слова полились рекой. Алексеев наконец сдался, прекратил запинаться и выложил всё как на духу.
Игнатьева придумала очень простую схему, но она сработала бы — исключительно потому что не требовала никаких хитроумных выдумок и наворотов. Действительно сработала бы, будь для этого благодатная почва.
Она посчитала, что разрушить их брак будет легко. Он многим, включая родителей, со стороны виделся неравным, недолгим и очень хрупким. По их логике, иначе и быть не могло, ведь его не одобряли.
Что думали об этом Герман и Лиля, никого особенно не волновало.
— …она просто сказала, что вас нужно друг от друга избавить. Чтобы не мучились. Говорила, что Лиле… Сергеевне сложно. Что ей нужен кто-то, кто ей больше подходит.
Тут Алексеев заткнулся и покраснел. Ну да, не хотел озвучивать того, что сам себя в более подходящие определил.
— Ну и… она предложила вроде как ускорить процесс. Говорит, вы с ней готовы сойтись, просто повода ждёте. Говорила, что ничего мне за это не будет, — он отёр блестевший от пота лоб и снова сглотнул. — И дала препарат… подсыпать в шампанское. Что-то типа снотворного.
На этих словах, правая рука Германа, покоившаяся на столешнице, сжалась в кулак. Алексеев это конечно заметил и тут же замахал руками.
— Нет-нет, вы н-не подумайте. То есть… я не… я бы ничего не подсыпал вот так, наобум! Я на себе его опробовал. Два раза! Срубало где-то на час, и после даже голова не болела. Никаких побочек, ничего!
Не подумайте…
Он не подумал. Он уже всё решил. Потому что такое… это срок, Алексеев. Это срок и тебе, и Игнатьевой. Уж он об этом, чёрт возьми, позаботится.
Ну а дальше всё ещё проще.
Лилю от пары глотков ожидаемо повело. Она залила платье шампанским. Алексеев помог ей дойти до подсобки, и пару часов она отсыпалась там на диване. Проснулась, сменила платье.
Алексеев специально для камер сделал вид, будто в подсобку отправился не только затем, чтобы коллеге помочь — ремень поправлял специально на камеру.
— А в подсобке чем всё это время занимались?
— Да ничем, — буркнул Алексеев и указал подбородком на телефон. — В Angry Birds играл, новости читал. Как дебил.
Ну надо же какая симпатичная схема…
За вожделенную запись с камеры Игнатьева обещала какие-то связи и возможность всерьёз приударить за Лилей. Себе в награду, конечно, забирала Германа. Очевидно, собиралась приступить к активным действиям, как только начнётся бракоразводный процесс. Собиралась выступить в роли утешительницы.
Сказать, что это откровение его выбесило — ничего не сказать.
Но бесновался он сейчас где-то очень-очень глубоко внутри. Наружу ничего толком и не прорывалось.
Почему?
Всё до предела легко и просто.
Это значило, что всё ложь и подстава.
Что Лиля… господи…
Что теперь ему перед ней в ногах валяться разве что.
Надеяться, что простит.
Герман встал из-за стола, сгрёб со столешницы телефон и даже взглядом своего собеседника не удостоил, когда покидал импровизированную комнату допроса. Теперь им займутся другие люди.
Алексеев ему больше не интересен.
Ему важно прямо сейчас поговорить с женой.
Это и только это теперь имело значение.
Глава 59
Сегодня я сделала то, чего прежде себе попросту не позволяла.
Плюнула на работу.
Позвонила начальству и сказалась больной.
Справедливости ради, после разговора со свекровью я действительно чувствовала себя полуживой. Будто из меня все оставшиеся соки выжали. Причём с особой безжалостностью.
Сейчас даже вспоминать не хотелось, как начинался сегодняшний день. С какой безумной надежды он начинался…
Но жизнь, выходит, до сих пор ничему меня не научила — я по-прежнему во вред себе верила в чудеса.
Всё выровняется, всё наладится, мы и это сумеем пережить.
Хуже всего то, что я никак не могла заставить себя мыслить критично. Сопоставить сказанное Германом с тем, что говорила мне его мать.
Всё, о чём я сейчас могла думать, это её уверенный тон, едва ли не насмешку в голосе и злые, очень злые слова. Как ножом по открытой ране.
За три года нашей супружеской жизни я так и не научилась давать ей достойный отпор.
И мне грозило совсем потеряться в своих мыслях и времени, если бы не звук подъехавшего к крыльцу авто.
Я даже по звуку мотора могла безошибочно определить, что это машина мужа.
Мы встретились в коридоре — он направлялся в столовую, наверняка справившись у прислуги, где я нахожусь.
Мир вокруг странно застыл, пока я пыталась сообразить, как действовать и что говорить.
Господи, ещё и полных суток не миновало, а столько всего успело случиться.
Его буйная тёмная грива слегка растрепалась от быстрой ходьбы. На нём обычные джинсы и вязаный свитер под кожаной курткой. Выглядел так, будто вернулся с прогулки.
С поисков. И я прекрасно помнила, кого он искал.
— Привет, — он вбирал меня взглядом, а я не могла сосредоточиться. Не могла сообразить, с чего стоит начать разговор.
— Привет. Ты так рано уехал…
Он кивнул, не сводя с меня глаз:
— Да. Были дела.
— Я знаю, — под этим пристальным взглядом я буквально сгорала, но ей богу, никак не могла определить, что этот взгляд значил. Муж не спешил делиться результатами своей поездки.
Нашёл он её всё-таки или нет? Его несколько часов не было. Должно быть, всё же нашёл, и они много всего обсудили. Может, даже решили что-то. Решили всё окончательно.
Я пыталась заткнуть этот внутренний диалог, напоминая о нашем с Германом разговоре вчера. Ведь я совершенно не чуяла фальши! Он так складно, так грамотно всё объяснял!
Но могла ли я сейчас безоговорочно доверять собственным выводам и собственной интуиции?
— Знаешь? — кажется, он искренне удивился, провёл ладонью по волосам.
Я уже и отвыкла вести с ним такой спокойный, не фонтанирующий эмоциями разговор.
Впрочем, это пока.
До тех пор, пока наружу не выйдет вся правда.
— Знаю. После того, как ты уехал, мне Надежда Георгиевна позвонила.
В тёмных глазах зажглась настороженность:
— Мать? Зачем?
Интересно, смог бы он догадаться, если бы я отказалась ему объяснять.
— Просила оставить тебя наконец-то в покое.
Его лицо окаменело. Челюсть сжалась, ноздри хищно раздулись.
А я пыталась понять, что означал этот зарождавшийся гнев.
— Герман… она всё мне рассказала. Рассказала, что ты приезжал, чтобы отыскать Марину. Что ты беспокоишься…
— Беспокоюсь? — муж смотрел на меня так, будто я на латыни вдруг заговорила. — Лиля, о чём ты вообще говоришь?
— Это… это не я говорю. Надежда Георгиевна. Она дала мне понять, что ты в себе разобрался, нашёл какие-то ответы, всё понял и… искал Марину.
Муж какие-то время смотрел на меня в полном молчании. Кажется, я впервые видела его в таком состоянии — когда он не мог подобрать нужные слова для ответа.
— Это… уже просто бред какой-то. Какого хрена ещё и она свой нос суёт в наши дела! — он впечатал ладонь в стену, потом повернулся ко мне. — И ты — что? Ты ей поверила?
Весь кошмар в том, что после всех пережитых кошмаров я уже не понимала, кому стоит верить. Вероятно, не доверяла даже себе. Уж точно не после вчерашней ночи.
Я молчала, и его лицо начинало кривиться, будто от боли.
— Герман, может… может, нам стоит поставить всё это на паузу? Выходит, сколько мы ни пытаемся разобраться… становится только хуже. Хуже нам обоим, понимаешь?
— На паузу? — едва слышно переспросил он. — Как ты эту пазу себе представляешь? Как? После…
Он сглотнул и отвёл взгляд, будто ему вдруг даже смотреть на меня было невыносимо.
Наверняка, как и я, вспомнил о нашей вчерашней ночи.
— Я не знаю. Не знаю, но… дальше так тоже нельзя. Я не собираюсь тебе жаловаться на твою собственную мать, но если бы ты только слышал…
Дыхание перехватило, и я не смогла продолжать. Проклятые слёзы душили всякие попытки выговориться.
— Не нужна нам никакая пауза. Нам просто нужно поговорить.
— Мы уже говорили, Герман. Говорили. Не раз.
— Нет, — от упрямо мотнул головой. — Ты не понимаешь. Моя поездка многое прояснила. Я хочу…
Его прервала мелодия звонка. Он на автомате сунул руку в карман куртки, вынул телефон и взглянул на экран.
В его лице что-то переменилась, но я пока не понимала, что именно.
Я предполагала, он намерен ответить на, вероятно, важный звонок.
Вместо этого схватил меня за руку и потащил обратно в столовую.
— Герман…
— Вот и шанс расставить всё наконец по местам, — бросил он на ходу, буквально втащил меня в столовую, отодвинул стул, жестом пригласил сесть и положил передо мной на столешницу звонивший телефон.
Я взглянула на экран и обмерла.
Герману звонила Марина.
Глава 60
— Герман… — я оторвала взгляд от гипнотизировавшего меня экрана и беспомощно уставилась на мужа.
Но он ничего мне не ответил. Лишь приложил палец к губам, призывая к молчанию.
Я подавила нараставшую панику, которая требовала вскочить из-за стола и умчаться из комнаты. И не потому что я не хотела узнать наконец всю правду. Нет, вовсе не потому. Во мне говорил глубинный страх перед неизвестным.
И, кажется, Герман это почувствовал. Он замер за спинкой моего стула, а на плечо мне легла тяжёлая мужская ладонь, легонько его сжала.
Пальцем левой руки он между тем провёл по экрану, отвечая на звонок. А потом ткнул в кружок с символом мегафона — вывел звонок на громкую связь.
— Герман?..
Голос Игнатьевой из динамика телефона — с особыми, томными нотками — заставил меня в секунду промёрзнуть до костей.
— Надеюсь, ты звонишь, чтобы объяснить своё вчерашнее отсутствие на рабочем месте.
— М-м-м-м… так и знала, что ты начнёшь с рабочих вопросов, — усмехнулась она.
Кажется, Игнатьеву совершено не смущал ледяной тон моего мужа.
— Марина, ты не отпрашивалась, не брала ни больничный, ни отгул. Ты не вышла на работу и никого не предупредила. Это как называется?
— Это называется, у меня появились дела. Герман, ну прекрати строить из себя сурового начальника, а? Никаких горящих дел у меня вчера в офисе не было, я и позволила себе импровизированный выходной. А тебе не сказала, потому что обиделась, ясно?
— Нет, не ясно.
— Твоя Ольга совсем обнаглела, — охотно пояснила она. — Не пустила меня в твой кабинет. Сказала, по твоему собственному распоряжению. Разве так с подругами детства обращаются?
— Замечательно, — в голосе Германа зазвучала ирония. — Так, давай проясним. Моя подчинённая обиделась на ограничение своих полномочий и отказалась выходить на работу. Официальная формулировка: Обиделась.
— Смотрю, ты сегодня не в настроении.
— А с чего ты решила, что застанешь меня в добром расположении духа?
— До меня родители дозвонились.
— И?
— И сказали, что ты меня… разыскиваешь.
Последнее слово прозвучало с такой неприкрытой надеждой, что у меня внутри всё невольно сжалось. Игнатьева решила, что Герман бросился за ней вдогонку, потому что распереживался.
Вспомнились безжалостные слова Надежды Георгиевны. Она ведь тоже утверждала, что Герман явился к ней ни свет ни заря, пытался выяснить, куда запропастилась Марина.
Мне стоило неимоверных усилий воли, чтобы не оглянуться, не взглянуть на мужа и по выражению его лица определить, кто же тут всё-таки врал. Но не сделала этого и по большей части только лишь потому, что боялась даже пошевелиться — не дай бог Игнатьева заподозрит, что в разговоре участвуют трое.
— Я действительно тебя разыскивал, — проговорил муж, и моё сердце почти остановилось.
Его тон изменился. В нём зазвучала тоска.
Так он… он действительно…
— Марина…
— Слушаю, — с придыханием. Она тоже уловила перемену в его голосе.
— Марина, объясни, зачем столько лжи?
— О чём ты? — настороженно.
— Эта твоя подстава с обнажёнкой в квартире. Видеозапись. Явные попытки рассорить меня с женой. Зачем это всё?
Его голос звучал надломленно и устало. Я буквально всем телом чуяла его боль. Но длинные пальцы на моём плече сжались, будто предлагали повременить с реакцией.
Из динамика донёсся вздох, и он тоже выдавал усталость.
— Правду, видимо, говорят. Вам, мужикам, всё нужно в лоб говорить и по тысяче раз. Намёков, даже самых очевидных, вы не понимаете. Только ты, Ахматов, всем мужикам мужик. Ты и открытым признаниям не доверяешь.
Она замолчала, видимо не горя желанием продолжать. Герман тоже отозвался не сразу.
— Значит, все эти твои грязные игры… всё только лишь для того, чтобы повторить наш студенческий опыт?
— Не хочу я ничего повторять! — с неожиданным нажимом огрызнулась она. — Я хочу тебя всего и навсегда, понимаешь? И не только в постели. Господи, неужели это не ясно? Когда ты разведёшься, наконец, с этой клушей, ты поймёшь, что единственной женщиной в твоей жизни всегда была я!
От горячности в её голосе я даже дышать перестала. Кровь прилила к лицу, и комната перед моим взором будто бы накренилась.
Совсем потерять связь с реальностью мне не позволяла рука мужа, по-прежнему гревшая моё плечо.
— То есть после развода ты рассчитывала на новую свадьбу, — Герман усмехнулся. — Информативная у нас беседа сложилась, Игнатьева. Я всего-то хотел узнать, куда запропастилась моя подчинённая, а в процессе почти предложение руки и сердца получил.
— Что, нравится надо мной издеваться?
Я так и видела кривящиеся в ухмылке пухлые губы. Хищно прищуренные глаза.
— А разве я не могу себе это позволить? Ты же издевалась надо мной всё это время. Ты превратила мою жизнь в ад и надеешься в этом аду воцариться.
— Да брось ты эту поэзию, Герман. Я знаю, что рано или поздно ты оттаешь. Я дам тебе время пережить этот развод, поскорбеть о былом. Но потом ты вернёшься ко мне. И мы будем вместе.
От её слов веяло такой уверенностью, что даже я ей сейчас почти верила.
— Вернусь к женщине, разрушившей обманом мой брак?
— Это не обман, Герман. Запись ты видел.
— О, я не только запись видел. Я ещё и пообщался с тем, кто тебе эту запись пообещал. Игнатьева, ты плохо сработала. Твой подельник Алексеев не успел сбежать из столицы. Сегодня я с ним говорил. Подозреваю, бывший ухажёр моей жены, Самарин, тоже не понаслышке с тобой был знаком. Ты всех сумела к своей маленькой спецоперации приплести.
И вот тут я сдержаться уже не смогла. Вздрогнула всем телом, шумно втянув в себя воздух.
Кажется, Игнатьева это услышала.
— Там… кто с тобой? Ты что, поставил меня на громкую связь?
— Спасибо, Марин. Я бы тебе даже премию выписал, но со вчерашнего дня ты уволена, — с бесконечным спокойствием отозвался мой муж. — Но ты успела сделать благое дело. Благодаря твоей словоохотливости Лиля теперь знает всю правду.
В динамике что-то булькнуло. А потом наступила полнейшая тишина. Игнатьева отключилась.
А я… я так и осталась сидеть на стуле. Резкий выброс адреналина подействовал странно — у меня будто всё тело вмиг отнялось, словно критический перегруз в системе случился.
Рука с моего плеча куда-то делась, а через мгновение муж опустился передо мной на корточки, взглянул на меня снизу-вверх.
— Извини, — шепнул он, убирая непослушную прядь мне за ухо. — Извини, что заставил всё это выслушивать. Я просто хотел…
Я не дала ему договорить. Повалилась на мужа всем своим телом, обхватила руками за шею и разрыдалась у него на груди.
ЭПИЛОГ
— Здравствуй, Лиля.
Я подняла взгляд на свекровь, аккуратно поправляя чепчик на тёмных кудряшках сына. Влад совсем недавно поел и теперь довольно сопел у моей груди.
— Здравствуйте, Надежда Георгиевна. Здравствуйте, Александр Валентинович.
Свёкры остановились в паре шагов от моей постели, а медсестра, ободряюще мне улыбнувшись, кивнула и прикрыла дверь частной палаты, оставляя меня наедине с посетителями.
— Герман сказал, что мы можем тебя навестить…
В лицах обоих читалась такая искренняя нерешительность, что мне до сих пор было очень сложно в это поверить.
Но я решила повременить с недоверием — ради себя, ради мужа и, конечно же, ради нашего новорожденного сына. Потому что успела заметить — Ахматовы уже смотрели на внука с нескрываемым обожанием.
— Мы хотели бы извиниться, — в пронзительно-чёрных глазах свёкра сквозило если и не раскаяние, то как минимум сожаление. — Я хотел бы извиниться. Я в первую очередь. Потому что не верил в ваше… в вас. Не видел Германа вместе с тобой. Не представлял, что вы по-настоящему друг друга любите.
Господи, что Герман такого ему наговорил в тот самый день, когда всё изменилось? Когда Марина Игнатьева созналась в своих манипуляциях, а Герман помчался к родным и выставил им ультиматум. Либо они целиком и полностью принимают меня, либо навсегда теряют старшего сына.
Подробностями разговора он со мной не делился, но позже гостивший у нас Артур с восторгом описывал это в таких красках, будто там разразилась настоящая баталия.
И Ахматовым потребовалось время, много времени, чтобы принять окончательное решение.
Они пытались наладить отношения с сыном, не сдавая позиций, но так и не преуспели.
Они полагали, что он погорячился и преувеличил. Полагали, что хорошо знали своего сына.
Они ошибались.
А потом… потом в нашей жизни появился Владислав Германович.
И этот неприступный бастион всё-таки сдался.
Первое время Герман бушевал и отказывался давать своё разрешение на визит, но я его уговорила.
— Ради тебя, — муж приник к моим губам долгим и жадным поцелуем, дав мне прочувствовать, как истосковался по нашей близости. — Только ради тебя.
— И ради сына, — с улыбкой напомнила я. — Не лишай Влада бабушки и дедушки. Он тебя за это не поблагодарит. Давай выбираться из этого порочного круга войны отцов и детей.
И супруг, конечно, сдался. Сегодня мы все праздновали победу, потому что побеждённых в таких войнах быть никогда не должно.
— Вы, может, и не поверите, но я вас понимаю, — я отогнула край пелёнки, чтобы гости могли получше разглядеть своего внука. — Вы его любите. И хотели его защитить.
— Не слишком-то большое утешение, — проворчал старший Ахматов, очевидно, не желая снимать с себя ответственность за этот застарелый конфликт. — Но я старый упёртый дурак, и с этим, боюсь, придётся как-то мириться.
Я улыбнулась, покачав головой.
— Я принимаю ваши извинения. И не держу на вас зла.
Мой взгляд невольно перескочил на переминавшуюся от неловкости свекровь, которая ненароком выпала из разговора.
— Лиля… я даже не знаю… не знаю, что тут сказать. Я… мне очень жаль. Очень! Сама бы я такое никогда не простила.
— Вы к себе слишком строги, — и я с нескрываемой радостью осознала, что действительно говорила от чистого сердца. — Я очень рада, что вы с Германом снова общаетесь.
— Мы тоже, — тихо отозвалась Надежда Георгиевна и снова бросила украдкой взгляд на мирно сопевшего внука.
Я улыбнулась своим посетителям:
— Оставайтесь. Я попрошу, чтобы нам принесли что-нибудь перекусить.
И без труда отрезала им все пути для отступления:
— А когда Влад проснётся, я наконец-то познакомлю вас с вашим внуком.
Конец