Глава 2

Консилиум в палате. Спёртый воздух пахнет лекарствами и напряжением. Здесь главный травматолог, нейрохирург, реаниматолог, заведующий терапевтическим отделением Матвей Сергеевич и… Дмитрий Орлов, хирург-ортопед, звезда, не желающая менять на Москву наш город. Его я вижу редко, он больше по плановым сложным случаям. Блестящий специалист и возгордившийся, высокомерный нарцисс с золотыми руками.

Пациент — мужчина пятидесяти лет, попал под колёса грузовика. Состояние тяжелейшее: открытый оскольчатый перелом бедра, разрыв селезёнки, ушиб лёгкого, сотрясение мозга. Нужно выработать тактику: что оперировать первым, как минимизировать риски.

Я показываю на свои снимки, объясняю про перелом.

— ...кость раздроблена, острый край в сантиметре от бедренной артерии. Любое неосторожное движение — массивное кровотечение. Моё предложение: начать с фиксации бедра, параллельно готовя к лапароскопии на предмет селезёнки.

Заведующий терапевтическим отделением, Матвей Сергеевич, человек ворчливый и консервативный, качает головой.

— Слишком рискованно, Захарова. У пациента падает гемоглобин. В первую очередь — разрыв селезёнки! Его нужно исключить или ушить, а потом уже ваши кости.

— Если мы начнём с живота, — возражаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — при транспортировке, при перекладывании, этот осколок может прорезать артерию. Он умрёт на операционном столе от кровопотери, даже если мы успеем с селезёнкой.

— Вы драматизируете, — бурчит Матвей Сергеевич. — Ваша тактика ставит под удар всю последовательность. И кто будет делать? Такие переломы — ювелирная работа!

Я чувствую, как на меня смотрят. Все помнят про вчерашний скандал. Ищут, дрогну ли я? Сломаюсь ли? В горле ком. Я устала. Мне больно. И этот старый козёл пользуется моментом.

Я открываю рот, чтобы ответить, но меня опережает спокойный, немного глуховатый голос.

— Позвольте мне как ортопеду взглянуть на снимки.

Все поворачиваются. Дмитрий Орлов сидит, откинувшись на стуле, с невозмутимым лицом. Он берёт мои рентгенограммы, подносит к свету, изучает долго и молча.

— Матвей Сергеевич, — говорит он наконец, сухо, без эмоций. — Осколок, на который указывает Захарова, расположен под критическим углом. Данные ангиографии, которые я успел посмотреть перед консилиумом, показывают спазм артерии в этом месте. При манипуляциях спазм может сняться. И тогда — сильное кровотечение. Коллега права. Фиксация — первостепенна! — Он кладёт снимки на стол. — Что касается техники… Такие операции я провожу. Высокомерный взгляд мельком скользнул по мне. Могу взять на себя, если отделение травматологии предоставит ассистента.

Он говорит сухо, по-деловому. Без эмоций. Неоспоримо. Это не защита меня. Это защита пациента. Но для всех в этой комнате это звучит как поддержка.

Матвей Сергеевич хмыкает, отступая. Никто не хочет спорить с человеком, считающим себя Богом хирургии.

— Ну, если Орлов подтверждает... Ладно. Действуйте по вашей схеме!

Консилиум заканчивается. Я собираю бумаги. Руки слегка дрожат — от злости, от облегчения. Операции сегодня вечером. Ассистировать буду я. Когда все расходятся, Орлов задерживается на секунду рядом.

— Хорошо аргументировали, — говорит высокомерный циник, глядя не на меня, а в окно. — Жду вас в шестой операционной в восемнадцать ноль-ноль. Будет сложно.

Он кивает и уходит, не дожидаясь ответа. Ни намёка на сочувствие, на разговоры о вчерашнем. Только работа. Такая позиция сейчас — бесценна.

Я выхожу из палаты. В груди странное чувство. С одной стороны — горечь и пустота. С другой — слабая, но точка опоры. Кто-то в этой больнице видит во мне не «жертву измены Волкова», а хирурга Захарову. И этот кто-то — эгоист Дмитрий Орлов.

Весь день проходит в напряжённом ритме. Осмотры, перевязки, консультации. Я щедро поливаю свою боль работой. Сослуживцы постепенно перестают глазеть — появляются новые темы для обсуждения. Кажется, худшее позади.

Перед самым уходом, уже ближе к вечеру, я заглядываю в палату к той самой женщине с переломом голени — Надежде Семёновне. Её прооперировали ночью, сейчас она в гипсе.

— Как себя чувствуете? — спрашиваю, проверяя пульс на стопе.

— Терпимо, доктор, спасибо вам, — слабо улыбается она. — Только вот что-то... жжёт внутри, под гипсом. И голова кружится, когда встаю.

Я настораживаюсь. Жжение может быть признаком воспаления, а головокружение... Просматриваю её назначения в компьютере. Всё вроде в порядке: антибиотики, обезболивающие. Но что-то меня смущает. Я открываю историю её болезни, чтобы проверить дозировку.

И замираю.

В графе «Аллергологический анамнез» чьей-то рукой дописано: «Нет данных». А я чётко помню, что вчера, при поступлении, она сама мне говорила, сквозь слёзы от боли: «Доктор, только не пенициллин, у меня на него жуткая крапивница была». И я лично внесла это в её электронную карту, выделив красным. Более того, назначенный ей антибиотик как раз из пенициллинового ряда.

Кровь стынет в жилах. Это не ошибка! Это нельзя сделать случайно. Кто-то вошёл в систему под моим логином? Или, имея доступ... изменил запись? Убрал противопоказание? Если бы я не зашла, не поговорила с пациенткой... Её бы кололи этим препаратом. Аллергическая реакция, отёк, анафилактический шок... на фоне тяжёлой травмы это могло бы кончиться очень плохо! И виновата была бы я — как лечащий врач, не изучивший анамнез. Вчера — подменённый снимок у бабушки Мухиной. Сегодня — стёртая аллергия у Надежды Семёновны. Слишком много «случайностей» за сутки. Я меняю назначение, вношу аллергию снова, ставлю галочку о неотложном изменении.

Вот, значит, как!.. Кто-то пытается подставить меня, сделать так, чтобы я совершила роковую ошибку.

Выхожу из палаты. Коридор больницы кажется вдруг враждебным. Каждый шорох, каждый взгляд — угроза.

«Хорошо, — думаю я, глядя на замигавший огонёк вызова в дальнем конце коридора, — ты хочешь играть в больничные игры? Отлично! Но правила отныне устанавливаю я. И первое правило: никогда не трогать моих пациентов. За такое я уничтожу!»

А для этого нужно вычислить, кто это сделал.

Мне нужны доказательства. Необходимо проверить: кто, кроме меня, имел доступ к карте Надежды Семёновны сегодня днём. И первой в списке подозреваемых, конечно же, стоит Катерина. Анестезиолог, у которой есть доступ ко всем медицинским записям и которая сегодня была в нашем корпусе «на консультации».

Завтра первым делом я отправлю запрос в IT-отдел. А сейчас... сейчас я пойду домой. В тот пустой, холодный дом, который уже не является домом. Но сначала я зайду в кабинет и проверю журнал посещений палат. Вдруг мне повезёт.

В груди странное чувство. С одной стороны — горечь и пустота. С другой — слабая, но точка опоры. Кто-то в этой больнице видит во мне не «жертву измены Волкова», а хирурга Захарову. И этот кто-то — Дмитрий Орлов.

Но точку опоры тут же пытаются выбить. Мимо меня размашисто и уверенно проходит Катерина. Она идёт в сторону кардиохирургии. Увидев меня, не опускает глаза, не смущается. Наоборот, замедляет шаг. Её взгляд скользит по мне — оценивающе, холодно. На пухлых губах появляется едва уловимая улыбка. Она ничего не говорит. Улыбается и проходит дальше.

Эта улыбка впивается в меня, как заноза. Она не собирается прятаться. Не собирается делать вид, что ничего не было. Она наслаждается. И это страшнее любой истерики.

Я захожу в свой кабинет, закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Вечером сложная операция. Нужны собранность и точность. А внутри — ураган из боли, гнева и теперь ещё этой… наглой улыбки.

Подхожу к столу, сажусь, открываю историю болезни Михаила. Нужно продумать каждый шаг. Но перед глазами всё время стоит её уверенное лицо.

«Хорошо, — думаю я, вглядываясь в строчки диагнозов. — У тебя есть наглость. У меня есть скальпель и десять лет безупречного стажа. Посмотрим, кто кого перехитрит в этих стенах. Начнём с того, что я блестяще отработаю эту операцию. На консилиуме ты не присутствовала. Но уверена, новость о том, что Орлов и Захарова будут работать вместе, дойдёт до тебя быстро. Интересно, какое у тебя будет выражение лица?»

Но сначала нужно пережить этот день. И выдержать первую совместную операцию с человеком, который ставит себя выше всех.