Глава 6

Петрова, краснея под маской, несёт флакон ко мне. Я смотрю. Этикетка «Парацетамол». Но срок годности… мелкий шрифт. Я присматриваюсь. И вижу. Последняя цифра года смазана. Как будто её подправили. И цвет резиновой пробки не тот, что должен быть у наших стандартных поставок.

— Этот препарат не из нашей аптеки, — сверлю её взглядом. — Откуда он?

— Я… я не знаю… Катерина Андреевна сказала взять с того столика… Все взгляды устремляются на анестезиолога. Она стоит неподвижно. Но я вижу, как её пальцы сжали край монитора.

— Я ничего не говорила, — она не оправдывается, а нападает: — Ты перепутала, Петрова! Тебе надо было взять стандартный из холодильника. Видимо, кто-то оставил здесь свой личный препарат.

Личный препарат в операционной? Это нарушение всех правил! И он почти попал в систему моей пациентки.

— Убрать это, — приказываю строго. — Использовать только стандартный, проверенный. И продолжить наблюдение за температурой.

Атмосфера в операционной наэлектризована. Петрова вот-вот расплачется. Катерина делает вид, что ничего не произошло. А я понимаю — это была ловушка. Не сработавшая. Они хотели вколоть пациентке нечто, что вызовет настоящую, уже не сфальсифицированную лихорадку или другую реакцию. Чтобы сорвать операцию по-настоящему! И виноватой бы оказалась я — как хирург, продолжавший операцию на фоне «невыясненной гипертермии».

Возвращаюсь к работе. Руки обрели стальную твёрдость. Теперь я знаю наверняка. Меня хотят убрать не только, как хирурга, но и из клиники, с прицелом лишить врачебной лицензии!

Завершаю установку протеза. Всё идеально. Температура у оперируемой начинает снижаться сама собой, как только я накладываю последний шов. Значит причина была не в пациентке.

— Операция завершена, — объявляю я. — Переводим в палату пробуждения.

Выхожу из операционной. За мной, как тень, выходит Дмитрий из галереи. Мы в предоперационной.

— Вы видели? — спрашиваю, срывая шапочку.

— Видел. И кое-что ещё. Пока ты работала, Петрова куда-то выходила. Вернулась бледная. Я послал свою знакомую медсестру проследить. Она пошла в ординаторскую анестезиологов. И через минуту оттуда вышла Катерина. Мрачная.

— Значит, они советовались, — киваю я. — План «А» провалился. Интересно, есть ли план «Б»?

В этот момент дверь распахивается. Врывается главная операционная сестра. Её лицо — маска гнева.

— Ольга Викторовна! Идите быстро! В палате пробуждения беда с вашей Широковой!

Холодная волна страха пробегает по спине. Я бегу. Дмитрий — за мной.

В палате пробуждения суматоха. Нина Леонидовна лежит с испуганным лицом. Возле неё суетятся медсестры. И стоит… Алексей! Хотя его здесь не должно быть.

— Что случилось? — влетаю я в палату.

— Тревожная кнопка, — коротко говорит он. — Пациентка проснулась, попыталась пошевелиться, и у неё началась сильнейшая тахикардия, чуть не до криза. Сейчас купировали.

Я подхожу к мониторам. Да, на записи виден резкий скачок пульса до 150. Сейчас он ровный, 90. Я смотрю на Нину Леонидовну.

— Что вы почувствовали?

— Проснулась… и такое чувство, будто сердце выпрыгнуть хочет… и паника, дикая паника… — она плачет.

Паника после наркоза? Возможно. Но в сочетании с тахикардией… Я смотрю на капельницу. Стандартный раствор. Но…

— Кто ставил систему после операции? — спрашиваю у медсестры.

— Я, — выходит вперёд Петрова. Она бледная как мел. — Всё как положено…

— А перед подключением проверяла раствор? Не было ли в нём пузырьков, необычного цвета?

— Н-нет… Вроде нет…

Подхожу к стойке с капельницей, осторожно беру в руки пакет с физраствором. Присматриваюсь. У порта для введения лекарств, крошечный, почти невидимый след. Как будто туда вводили шприц. Не знаю, права я или нет. Действую методами мерзавки.

Медленно поворачиваюсь к Катерине, только что зашедшей в палату.

— Катерина Андреевна, я отправлю пакет с раствором на токсикологический анализ. А так же весь «парацетамол», что был в операционной. И принесите сюда историю болезни. Я хочу видеть ВСЕ назначения, сделанные вами и вашей ассистенткой за последние сутки.

В палате повисает мёртвая тишина. Все понимают, что происходит. С лица Катерины слетает маска спокойствия. Оно перекошено злостью.

— Вы что, обвиняете меня? — её голос дрожит от деланного негодования.

— Я требую расследования! — говорю ледяным тоном. — Потому что моя пациентка только что перенесла необъяснимый кардиологический криз. И я нашла следы вмешательства в её инфузионную систему. Это уже не моя паранойя, Катерина. Это уголовное дело!

— Не много ли вы на себя берёте?

— Ровно столько, что смогу унести!

Глаза змеи шарят по лицам в поиске поддержки. Она знает, что, если анализ что-то покажет, её карьере конец. Петрова делает шаг к двери, останавливаю её возгласом:

— Если выяснится, что вы сделали это, хоть и по приказу, вся вина ляжет на вас. Вы исполнитель. Но в любом случае, не хочу больше видеть вас на моих операциях! Никогда, слышите! Безмозглым марионеткам, как вы, в медицине нечего делать!

Алексей удивлённо переводит взгляд с одного лица на другое. С жалостью смотрит на разревевшуюся Петрову.

— Ольга Викторовна, напрасно вы так. Ещё ничего не ясно… — «Миротворец» опять встаёт не на мою сторону!

Сжимаю зубы до скрежета. Рука чешется который день в желании залепить ему пощёчину. Отвечаю, с трудом сдерживая эмоции:

— Если вам что-то не ясно, то мне всё понятно. Я высказала своё мнение. Окажусь неправой, извинюсь за слова, но, слава Богу, мне не придётся приносить соболезнования родственникам пациентки. В отличие от анестезиолога, я провела операцию на высочайшем уровне!

Выхожу из палаты, ощущая на спине ненавистные взгляды. Плевать! Пусть ненавидят меня и знают, что я им не по зубам.