ГЛАВА 13. И ты, мама?

Я никогда не умела легко прощаться. В детстве, возвращаясь от бабушки и дедушки домой в город, я рыдала, так что мама недоумевала и говорила, что я веду себя некрасиво. «Про тебя обязательно скажут: невоспитанная девочка!», — укоризненно качала головой она. Хотя меня можно было назвать и егозой, и бойкой девчонкой, но никак не невежей. В пространство других людей я без разрешения не входила, так же воспитала и сына.

И сейчас, слушая мамин голос с ее безапелляционной и иногда даже диктаторской интонацией, я просто ждала, когда она возьмет паузу в своем выступлении. Но мама была настроена решительно, и на кухне, мне казалось, не хватало указки и классной доски, потому что она вошла в характерный учительский раж. В последнее время кухня стала местом серьезных разговоров.

Помимо разочарования от грядущего развода, мама была раздражена и на котенка — обычного шпротного окраса, шныряющего между ногами. Я нашла его у подъезда и принесла домой. Ведьма будет воспитывать себе помощника.

— Представление с туфлями недостойно женщины на четвертом десятке лет, а потом еще и выяснение отношений с этой девчонкой в туалете! Чем ты лучше ее? — всплеснула руками мама.

— Может быть, тем, что не вступала в связь с женатым мужчиной? — я удивилась такой постановке вопроса. Я протерла яблоко салфеткой и откусила кусочек.

— Прекрати есть, когда разговариваешь со мной, — возмутилась родительница.

— А ты перестань меня воспитывать, — я перехватила возмущенный взгляд. — Мне сейчас не нужны советы, не нужен анализ моих действий, и я сама мастак раскладывать все по полочкам. Мне кажется, что сейчас у меня в самом разгаре период поддержки. И ее я готова получить, особенно от матери.

— Ну, если ты хочешь жалости, то ты ее и получишь, когда наступит развод, — усмехнулась мама.

— Пусть так. Для кого-то я буду жалкой разведенкой, для кого-то неудачницей, а кто-то скажет, что я поступила правильно. Такова жизнь: сколько людей, столько и мнений.

— Ты даже не попыталась поговорить с мужем, выяснить, почему он изменил. А, может быть, вам стоило пойти к семейному психологу и во всем разобраться?

— Вадим в присутствии сына предельно четко назвал причину измены — я старуха.

Котенок громко и возмущенно мяукнул, пытаясь забраться ко мне, топчась лапками по ногам. Мне показалось, что слово «старуха» ему совсем не понравилось.

Мама не нашлась сразу, что ответить, но педагогическая выучка — это вам не фунт изюму, и, собравшись, она вновь стала меня поучать:

— Значит, стоит посмотреть на себя со стороны, уделять себе больше внимания, прислушаться к мнению мужа…

— Достаточно, — я прервала ее. — Мама, я сказала «прощай» своему браку. В том, что мы расстаемся, нет моей вины, есть лишь неудобная правда, которую мой муж озвучил мне прямо и презрительно: я стала старой для него. Вадим нашел счастье с молодой девушкой. Ты пытаешься мне доказать, что быть разведенной стыдно? Это мировоззрение прошлых лет, мама. Мне стыдно, что эти слова Вадим сказал при сыне, мне неприятно думать о себе как о жертве, потому что я не привыкла к этому. Мне всегда казалось, что быть жертвой непозволительно, позорно. Но еще хуже и страшнее, если я сейчас забуду о своем достоинстве и приду с предложением помириться, «начать все сначала» к человеку, который пренебрег мной и не сумел сказать, что разлюбил. Вадим жил удобно и сытно, делясь своим телом и страстью с двумя женщинами. Он взбешен, потому что я сломала удобный для него образ жизни, и мой муж вынужден разводиться и вступать в новые отношения, где еще неизвестно, как все сложится. И если ты хочешь продолжить читать мне ненужные и странные для матери взрослой дочери нравоучения, то я и тебе сейчас говорю: «До свидания, мама».

Мама поднялась со стула и, как актриса на сцене, гордо вскинула подбородок. В этот момент она напомнила Юрку — может быть, его увлечение театральной студией от мамы? Такая интересная схожесть.

— С матерью так не разговаривают. Я спишу твое хамство на тяжелый период.

— Точно так же я буду считать, что твой неуместный тон сегодня связан с чрезмерными переживаниями за меня и Юрку.

Мама смотрела на меня снисходительно, как будто знала какую-то тайну, которую нужно было сохранить от меня. Ее порицающий взгляд прошелся по мне, и напоследок она сказала:

— Вадим просил меня выступить в суде в качестве свидетеля. Я не смогла ему отказать.

— Что ты должна опровергнуть или подтвердить? — спросила я, подавив удивление.

— На покупку этой квартиры большая часть денежных средств была предоставлена родителями Вадима. Мне Николай и Галина так и говорили тогда, что отдают деньги, чтобы у сына было хорошее жилое помещение.

Я засмеялась, потому что ничего нового Вадим придумать не мог: он хотел уменьшить мою долю в праве собственности. Свидетельские показания — такая ерунда, но объяснять это маме не желала. Где письменные доказательства? Ключевым моментом было другое: мама была готова выступить в суде против меня и Юрки.

— Как думаешь, что бы ответил папа, будь он жив, на такое предложение Вадима? — спросила я. От потрясения я схватилась за кружку, но она почему-то взлетела вверх, будто бросилась наутек, опустившись у мойки.

Впервые моё бытовое колдовство проявилось в присутствии мамы. Она покосилась на меня, но не стушевалась. Мама всё ещё продолжала учить меня и даже, откликнувшись на просьбу моего мужа, считала это чем-то вроде открытого урока для меня. Отчего в её глазах я всегда представала неразумной и заносчивой, даже представить не могу. Хотя с чего я взяла, что дело во мне, а не в мамином властном характере?

— Не спекулируй памятью отца. Я делаю это для тебя и Юры, может быть, поймешь, что нужно сделать первый шаг к примирению.

— Через шантаж и унижение? Невозможно. До свидания, мама. Когда у меня появится важная для тебя информация, я позвоню.

— Выгоняешь… Ну что же, до свидания. До свидания, Юра! — громко объявила мама для внука.

Но Юрка не вышел из комнаты. Он слышал наш разговор и всё понял — нас снова предали. Эта квартира — наш дом, и я объясняла ему, что доли в ней определены давно, но теперь этот вопрос поставлен под сомнение.

— Твой кот надудолил в мои сапоги! — услышала я возмущенный голос мамы.

— Не забудь рассказать об этом в суде! — ответила я.

Мама громко хлопнула дверью.

— Справимся! — громко сказала я, проходя мимо комнаты сына.

— Стопудово! — услышала я его голос как ответ на призыв.

Когда сын лёг спать, я села на кухонный диван, нагло подняла ноги и положила их на стол. Слева от меня лежали сигареты и пепельница, а справа — чашка с апельсиновым соком. Кофе я не сварила, опасаясь, что не усну.

Мамин визит меня невероятно огорчил. Казалось бы, с моей свекровью у меня были отличные отношения, Юрка был её любимым внуком, а от мамы я получала крохи внимания, оставшиеся после её учеников и педагогического коллектива. Но эта родственная связь казалась нерушимой и надежной, понятной и закономерной. Ещё недавно я думала: «Хорошо, что у меня есть мама». Мама как олицетворение безоглядной любви и поддержки. Я списывала её вечную занятость на то, что она одинока после смерти отца, и работа помогает ощущать себя необходимой, что для педагога как вода для жаждущего. «Она не стала помогать мне с Юрой, потому что много работала, в отличие от свекрови, у которой не было столько обязательств, сколько у мамы», — уверяла я себя.

Галина Николаевна, убедившая Антонова забрать заявление и отдалившаяся от меня, была просто чужой мамой. Но моя мама сегодня почти в лицо мне сказала: «На меня не рассчитывай. Твои проблемы — только твоя ноша». Так чем она отличается от Галины Николаевны?

Пора начинать самостоятельную жизнь в уютном для меня женском возрасте: не рассчитывать на родственников, брать больше клиентов, потому что мне ещё учить Юрку, пополнять заначку, о которой не знал и не знает муж. Долю в той квартире мне придется выкупить у него, потому что из упрямства он откажется её подарить сыну.

Быть уверенной в завтрашнем дне — хороший девиз, но, увы, сейчас он не относится ко мне. Я должна выстоять: вот и все.