ГЛАВА 35. Не чужие друг другу люди.

Саша стал нашим ежедневным вечерним гостем. Мы ужинали вместе, некоторое время он травил со мной свои многочисленные байки, потом я провожала его до дверей, и мы с ним оговаривали, как проведем выходные.

– У моих друзей на выходных важное событие – десятилетний юбилей знакомства.

– Свадьбы? – уточнила я.

– Нет-нет! Именно знакомства, а женаты они всего-то три года.

– А сколько им лет?

– Пятьдесят с хвостиком. В этой нашей компании я самый старый.

– Да ну! – его слова мне показались обидными. – Самым опытным – вот лучшая характеристика.

– О, да! – он сладко меня поцеловал. – Я еще ого-го!

Я прыснула от смеха. Ирония Туринова всегда была уместной и очень добродушной. Вадим тоже любил пошутить, но его шутки имели оттенок превосходства, иногда злого замечания. А я всегда старалась сгладить это впечатление, улыбалась и ответно шутила над мужем, чтобы хоть немного смягчить осадок.

Мне было в удовольствие разговаривать с Туриновым: по телефону ли, при личных встречах. Тот случай с приступом ревности не забылся, но постепенно отдалился и вызывал у Сашки неловкость, а у меня понимание, даже настороженность: он может быть и таким. Мы больше не называли это периодом ухаживания или «присматриванием»; мы плотно подошли к тому, что рано или поздно должно случиться между двумя взрослыми людьми, испытывающими обычное влечение, более чем симпатизирующими друг другу.

Жизнь шла своим чередом, и мы все ждали хороших известий о Галине Николаевне. Она все еще была в реанимации, но зато теперь мы все узнавали из первых рук – Николай Сергеевич ежедневно звонил мне.

– Она в правой руке не держит лист бумаги, – вздыхал он. – Впереди длительная реабилитация. Полина, этот самый лист бумаги просто выпадает у нее из правой руки… Галочка передает тебе и Юре привет. Как только ее переведут в отдельную палату, я скажу вам.

– Дед вспомнил обо мне, когда бабушке стало плохо, – мрачно заметил сын. – Надеюсь, у отца все хорошо, потому что, если он начнет общаться со мной, то боюсь, случится еще что-то более страшное.

– Оптимист! – поцеловала я его в щеку. – Ну, конечно, Вадим опомнится и с тобой-то станет общаться. Думаю, скоро выветрится дурман последней любви, а может, и не последней, и он вернется к обычной жизни.

Я старалась говорить уверенно, но в глубине души понимала, что все не так просто. Вадим все еще был на отдыхе со своей Верой и о состоянии матери узнавал по телефону. Помочь ей он ничем не мог, но, будь мы все еще в браке, он бы давным-давно был уже дома.

Иногда я думаю: что это? Последствия любовного дурмана? Выпущенные наружу после развода злость и лава мелких и больших подлостей били по нам с Юркой существенно. Я так долго была замужем за Вадимом, что не могу поверить в его жестокость, почему-то мне кажется, что должно наступить прозрение. Да и его грядущая свадьба – это для меня как стремление доказать серьезность романа с Верой.

– Почему ты думаешь, что его влюбленность в Веру – дело несерьезное? – как-то спросила Маринка. – Неужели ты думаешь, что он захочет вернуться?

– Не вернется. У Вадима всегда была такая черта характера – завершать и ставить точку. Он будто заканчивал какое-то дело и сдавал его в архив.

– Ну, мать, ты сравнила! Дело в архиве и собственную семью!

– Сравнила, потому что никакого иного объяснения не могу найти. Мы жили как все – размеренно, без сумасшедшего влечения, но с уверенностью в завтрашнем дне. За прожитыми вместе годами я видела стабильность, а отсутствие «омута страстей» считала естественным ходом жизни. Неужели я проглядела его «великое чувство» к другой женщине? Он в день этого злосчастного юбилея – не в обиду моей свекрови сказано – целовал меня и был отзывчивым и нежным супругом! Он не собирался разводиться, Марина. Он ушел, потому что считал, что я опозорила его, чем поставила в положение «невозвращенца». А вот если бы я со слезами и стенаниями дома истерику закатила, поверь мне, он бы утешал меня, прощения просил… Только с Верой бы не расстался.

– А если бы с Верой не расстался, то ты бы все равно поставила его перед фактом – развод, - резюмировала Маринка. - Получается, что брак ваш был обречен.

Чтобы увидеть то, что было скрыто от моего человеческого взгляда, как ведьма, я могла бы теперь провести какой-нибудь ритуал: на зеркале, на колодезной воде, на свечах-самокрутках. Но мне не хотелось: ушел муж, так ушел. Теперь стоило работать над будущим. В конце концов, как ведьма, я состоялась уже без его участия в моей жизни.

Обреченность наших с бывшим мужем отношений подтвердилась скорыми событиями. Чем дальше мы были от нашего развода, тем эта обреченность становилась более очевидной. Каждый день, словно ступенька в бесконечной лестнице, вел нас в общее «завтра», но теперь это «завтра» казалось разным для каждого из нас.

Я с нетерпением ждала выходных, предвкушая ночевку у друзей Туринова. Его образ все чаще всплывал в моей памяти: добродушно-насмешливое лицо, властные прикосновения во время поцелуев. Мы медленно, но верно двигались навстречу друг другу: я – не торопясь, он же – с нетерпеливым ожиданием чего-то большего.

Моя жизнь преображалась. Для счастья теперь было достаточно одной улыбки, одного подмигивания мужчины, без которого я уже не представляла свой день. Чувство вины за предательство исчезло, уступив место пониманию, что это лишь на совести тех, кто предал.

При мысли о возвращении «блудного» Вадима мне становилось и противно, и смешно. Что он может сказать? Примерно вот что: «Здравствуй, милая моя! Я был неправ, и теперь, вдохнув молодости и счастья, готов быть с тобой. До следующего загула». Конечно, нет. Вадим не был настолько упорным и самонадеянным, а я была уже достаточно грубой и злой, чтобы не удержаться и направить бывшего мужа на «хутор бабочек ловить». Все наше с ним возможное примирение выглядело бы как карикатура на нас прежних и стало бы крайне неприятным воспоминанием, потому что, вкусив другой жизни, назад к старому мы не вернулись бы.

Я почти не отвлекалась ни на что, кроме Юры, работы и Туринова. Даже к Галине Николаевне, когда, наконец, нам разрешили ее навестить, мы направились втроем.

Она была похудевшей, растрепанной, как воробей с этой ее короткой стрижкой, похожей на мою, растерянной от своей беспомощности и очень слезливой, как это случается у людей, тяжело болеющих. Правая рука Галины Николаевны висела плетью. Ей помог сесть Николай Сергеевич. Он деликатно ушел, чтобы мы побыли вчетвером. Отдельная палата была небольшой и по-больничному унылой: кровать, телевизор, умывальник, холодильник и стол с чайником.

– Юрочка! – воскликнула она, расцеловывая внука в обе щеки, которые он со смущением ей предоставил в полное пользование. – Ну зачем вы мне принесли столько всего! С собой заберите. Слышишь меня, Полюшка?

Я расставляла йогурты, соки, фрукты в холодильнике, слушая ее возмущенное щебетание. «Полюшка!» – я едва не расплакалась от этой знакомой родной интонации.

Она неохотно сказала, что ей было очень плохо. Зато с радостью поведала, что уже может вставать, правда, с помощью мужа. Естественно, на вопрос, как же все случилось, она не ответила, отделавшись общей фразой: «Ах, это коварное давление!» Я хотела поймать ее взгляд, но она отвела глаза, и я с еще большей уверенностью подумала, что к этому причастна мама.

Галина Николаевна пожурила Туринова за то, что от него пахнет сигаретами, и отправила его и Юрку в коридор, сказав, что устала, а меня попросила попоить ее водой.

Когда я подошла к ней со стаканом, левой рукой она ухватилась за мою ладонь и сказала:

– Я так и сказала Вадиму: «Полина не останется одна». Ну и пусть так. Туринов на тебя давно глаз положил, негодник. Но хоть свой, в хорошие руки тебя отдаем, – а потом, вздохнув, продолжила: – Ты ведь простишь меня?

– Я уже не помню, за что? – смахнула я слезы.

– Вот мы бабы-дуры, – произнесла свекровь. – От горя плачем, от счастья плачем. Спасибо тебе, детка: за внука, за прощение, за все.

А через пару дней Николай Сергеевич попросил меня зайти к нотариусу, где я и Юрка ознакомились с договором дарения на имя Юры той самой «южной» квартиры. Но идиллии не случилось.

Произошло нечто совершенно неожиданное и непредсказуемое. Стоящий передо мной на коленях Вадим – это я не забуду никогда.