Глава 13

- Дим, что с тобой происходит? – Федор, шеф-редактор новостей, ловит меня на выходе их студии, прижимая папку с материалами к груди. – Ты неделю на себя не похож.

- Не преувеличивай, Федь. – отмахиваюсь. Мне сейчас не до светских бесед. – У всех бывают сложные дни...

- Дни? – Он поджимает губы. – Друг, это я еще мягко стелю. Столько ляпов, сколько ты допустил за эту неделю, не было за все годы, что ты на канале. Послушай, если тебе...

Замолкает.

Дверь студии распахивается. Антон – парень из утреннего шоу, протягивает мне руку, кивком прощается и уходит.

- Послушай, Дим, – Федор пытается отвести меня в сторону, в глухую нишу лифтов, но я отшатываюсь. Морщится. – Я понимаю, тебе сейчас непросто, но ты тоже пойми, что твоё, кхм, состояние транслируется на всю страну. Личное не должно мешать профессиональному.

Внутри всё вскипает. Мы с ним не близкие друзья – так, иногда вместе сидим в баре после эфира – и только. Не ему меня отчитывать.

- Я прекрасно осознаю свою ответственность, Федор, – говорю я так, чтобы у него не осталось сомнений в том, что он лезет туда, куда ему не место. – И я разберусь с этим. Без паники.

- Без паники? – теперь он смотрит на меня с каким-то новым, непривычным выражением – не злости, а почти что жалости. Это бесит еще сильнее. – Дим, ты сегодня про «возможную нормализацию ситуации» сказал с такой обреченностью, будто зачитывал некролог.

- Прекрати драматизировать! Это просто стиль подачи! – я почти рычу. Это не похоже на меня. – У меня свой подход, который, на секундочку, несколько лет держит нас в топе.

Ситуация яйца выеденного не стоит. Я – Дмирий Соколов. Моё имя – бренд! А мне втирают про какие-то ляпы.

Видимо, у меня всё на лице написано, потому что Федор, хмыкнув, качает головой и поднимает руки в примирительном жесте.

- Ладно, друг. – он хлопает меня по плечу, но не смотрит в глаза. – В общем, чтобы знал. Это не мои капризы. Ты неделю косячил, поэтому тебя снимают с эфиров на этой неделе и до конца каникул. Я пытался отстоять, но теперь думаю, что это правильное решение. Ты не психуй. Наверное, тебе и правда надо отдохнуть. Возьми жену, улети с ней на море. Вернешься в эфир после новогодних с новыми силами.

- Какое, нахрен, море, Федор? – чувствую, как виски наливаются кровью. – Какой, нахрен, снят с эфира?! И кто будет вести?!

Для меня ответ очевиден – никто!

Никто на данный момент из коллег не обладает тем уровнем квалификации, чтобы доверить ему новости в прайм-тайм! Но Федора мой риторический вопрос не смущает. Он ведет плечом и спокойно отвечает:

- Антон.

- Стрижак?! Этот сопляк, который текст только по бумажке умеет читать?! – врезаю ладонью плашмя по стене. – Это мое кресло. Моя студия. Мой эфир. Я не позволю никому указывать мне, когда мне работать, а когда – «брать паузу»!

Я вижу, как он белеет. Вижу, как уголки его губ презрительно сползают вниз. И понимаю, что зашел слишком далеко. Но остановиться не могу. Моя работа – единственное, что еще осталось нетронутым в этом рушащемся мире.

- Решение принято, Соколов. И ты слишком мелкая сошка в этой иерархии, чтобы кого-то там... – выставляет вверх указательный палец и говорит тихо и очень четко, вся доброта и участие из его голоса уходят, – волновало, что ты позволишь, а что – нет.

«Мелкая сошка».

Фраза бьет наотмашь.

Ядовитая. Унизительная.

Вся моя спесь, весь гнев испаряются.

И я снова чувствую себя не Дмитрием Соколовым, звездой экрана, а тем самым мальчишкой из хрущевки, которого только что отчитал дворник за брошенный мимо урны фантик.

Федор не отводит взгляда. Его лицо не выражает никаких эмоций. Каменное.

- Решение принято не мной. Я лишь предупредил. Антон ведет вечерний выпуск с завтрашнего дня и до конца каникул. Ты – берешь внеплановый отпуск. За свой счет. И возвращаешься после Нового года. Если... – он делает многозначительную паузу. – Если руководство сочтет возможным.

«Если». Прозвучало как приговор.

- Федя, послушай... – хриплю. Вся уверенность улетучивается вмиг. – Давай без этого. Завтра же буду в форме, я обещаю.

- Это не ко мне.

Разворачивается и шагает прочь, чеканя каждый шаг.

Остаюсь один в пустом, ярко освещенном коридоре. Из-за двери студии доносится смех монтажеров – кто-то, наверное, рассказал анекдот. Жизнь идет своим чередом. А моя – останавливается.

Плетусь к лифту.

Он быстро открывается – был на этаже.

Но вместо того, чтобы нажать на нужную кнопку, я пялюсь на свое отражение во внутреннем зеркале. Бледное, раздавленное лицо.

Лицо «мелкой сошки».

По пути на выход никто не останавливает, не прощается – и на том спасибо. Сажусь в машину, но не завожу мотор. Просто сижу в темноте, в тишине, и смотрю в одну точку на приборной панели. Проживаю гребаное дежавю, пропущенное через кривое зеркало.

Тоже зима.

Тоже на носу новогодние каникулы.

Я выхожу из студии после разговора, но не с Федей, а с главным редактором. И мне сообщают о решении назначить ведущим новостей.

Я иду в машину и сижу несколько минут в тишине перед тем, как позвонить Вере и рассказать, обрадовать. Потому что нет сил дотерпеть каких-то жалких полчаса.

Сейчас мои мысли тоже про Веру.

Но всё иначе.

Унижение жжет изнутри.

Если бы не её истерика, если бы не её выходка с отъездом, я бы не ошибся. Да, мне было бы так же хреново от смерти мамы, но я бы не был измотан морально и физически до такой степени, чтобы допускать ошибки.

И всё же, я не могу выбросить из головы гнетущую мысль, что я оставил её одну там, в глуши, без помощи. А если с ней что-то случится? Вдруг ей срочно понадобится что-то, а рядом никого не будет?

Не хочу думать, что это остатки моей любви к ней – эта мысль причиняет боль. Нет...

Это просто чувство ответственности перед близким человеком. Перед матерью моей дочери. А наша любовь – в прошлом.

И мы друг для друга теперь тоже в прошлом.

Уже темнеет, но домой я не еду. Дома я теперь только ночую.

Вбиваю в навигатор адрес Виты.

Захожу в квартиру через заднюю дверь – открываю своим ключом.

Она встречает меня в пушистом халате – только после душа, такая уютная, мягкая. И пожар, который сжигал меня изнутри, уменьшается до мелких тлеющих угольков.

- Я тебя ждала, – говорит она просто, забирая у меня пальто. Ее взгляд скользит по моему лицу, читая все без слов. – Рассказывай.

Прохожу в спальню, снимаю пиджак и падаю в кресло.

Вита садится мне на колени и запускает пальцы в мои волосы. Расстегивает другой рукой пуговицы на белоснежной сорочке.

От угольков остается тонкий дым.

Рассказываю медленно, растягивая слова. Вита слушает меня, не перебивая. Лишь иногда касается губами моих скул, уха, гладит моё колено. Её движения нежные, успокаивающие.

- Такое чувство, что меня списали... – выдыхаю устало, заканчивая разговор.

- Глупости, – улыбается, смотря мне прямо в глаза. – Невозможно списать человека из-за такой ерунды. Не Дмитрия Соколова – так уж точно. А вообще, разве это плохо?

- А что хорошего?

- Родной, у тебя был очень долгий период стресса. Ни один человек не в состоянии переживать такое без остановки. Тебе нужна пауза. Нужен отдых. И отпуск – выход. – Она целует меня в висок. – Представь: солнце, море, ни одного знакомого лица. Никаких новостей, никаких стрессов. Только ты, я и шум прибоя.

- Ты и я? – притягиваю к себе, вдыхая запах её тела.

- И больше никого.

- М-м-м. – протягиваю расслабленно.

- Я тоже давно никуда не уезжала – ты это знаешь. Давай, Дим. Это будет наше время. Только наше. Тебе больше не надо думать о Вере, о...

Она делает паузу.

- О маме, ты хотела сказать?

- Нет, о работе.

- Света останется одна в городе. – отстраняюсь. Дочь – моё всё. Оставить её одну на новогодние праздники и накануне восемнадцатилетия я не соглашусь даже ради Виты. Тем более, что Вера настолько ушла в себя, что совершенно забыла о дочери. – Не вариант.

- А что, Света тебе еще не рассказывала? – улыбается заговорщически. – Она с друзьями хочет отметить праздники. Снять дом, собрать одноклассников...

- Нет, исключено, – отрезаю. – Никаких снять дом. Мала еще.

- Дим, а когда еще? Ей исполняется восемнадцать. Она заканчивает школу. Друзья рассеются по миру.

- Нет.

- Поэтому, наверное, она и боялась тебе рассказывать. – щурится.

- И поэтому рассказала тебе? Чтобы ты меня уговорила?

Вита проводит пальцами по моему затылку, снимая напряжение.

- Она поделилась со мной как со старшей подругой. Доверилась. И я понимаю её. Сказать тебе, что хочешь на неделю уехать с друзьями, когда в семье и так всё... Сложно. Она боится твоей реакции. Твоего контроля.

Она произносит это мягко, без упрека.

- Это не контроль, а забота, – хмурюсь я, но во мне уже нет прежней уверенности. – Восемнадцать или нет, она еще ребенок. Что это за идея – снимать дом на Новый год? Алкоголь, неизвестно кто эти друзья...

- Ты ее совсем не знаешь, – качает головой Вита, и в ее глазах читается легкая жалость. Ко мне? К Свете? – Надо доверять своему ребенку. И это не какие-то случайные люди. Это ее одноклассники, Дим, с кем она училась одиннадцать лет. Максим, который поступает в столицу, в МГИМО, помнишь, ты его хвалил? Лера, внучка того самого хирурга из ВМА... Я попрошу у Светы их телефоны, если тебе так будет спокойнее. Дом – не какая-то халупа, а коттеджный поселок в Подмосковье с охраной. Родители Леры будут там первые два дня, потом уедут, но останется охрана и управляющая.

Она говорит обстоятельно, выверенно, как будто уже продумала все мои возможные возражения. И каждое ее слово бьет в одну цель – мою параноидальную, как мне уже кажется, опеку.

- И что, я должен просто махнуть рукой и укатить самому на море? – губы искривляются в горькой иронии.

- Почему нет? – Вита смотрит на меня прямо, чистым и ясным взглядом обезоруживающих голубых глаз. – Ты покажешь ей, что доверяешь. Что считаешь ее взрослой и ответственной. Это лучший подарок, который ты можешь сделать ей на совершеннолетие. Лучше любой дорогой безделушки. Доверие. Ты забыл, как сам был в её возрасте?

Она делает паузу, давая мне переварить эту мысль.

- Я помню. И доверяю дочери, Вита. А вот всем этим пубертатникам – не совсем, уж прости. Я не хочу, чтобы...

- А что касается тебя... – не дает договорить, ее рука ложится на мою щеку, – Ты нуждаешься в этом отпуске больше, чем кто-либо. Ты на грани, Дим. И если ты сорвешься, кто будет опорой Свете? Кто будет ей нужен – сломленный, измотанный отец или сильный, отдохнувший, который доверяет ей и может дать ей крылья?

В ее словах безупречная логика. Сложная для меня, как для отца, но безупречная. Я закрываю глаза, чувствуя, как последние баррикады моего сопротивления рушатся под натиском ее спокойной уверенности и моей собственной усталости.

- Ладно, – выдыхаю я, хотя это дается мне невероятно трудно. – Но с условием, что мы на связи с ней все дни. Каждый день.

Её лицо расплывается в сияющей, победоносной улыбке.

- Вот и отлично! – целует страстно, глубоко. То, чего мне не хватает после такого дня. Нехотя отстраняется. – Тебе не надо ни о чем думать. Я обо всем позабочусь.

Это я в ней и люблю – её силу, уверенность, рациональность. Она не впадает в уныние, не теряет голову перед проблемами. Решает их, как математические задачи, четко расставив очередность действий.

Всего лишь час – и мне больше не кажется, что мир рухнул.

Я снова вижу возможность.

Уехать. Выспаться. Забыть.

Вернуться другим человеком.

И впервые за многие недели я чувствую не тяжесть на плечах, а - с привкусом вины, но все-таки облегчение. И всё, что мне надо сделать – просто упаковать чемодан.