Глава 16
Она проходит мимо, обдавая меня волной свежести и легким ароматом цветущей вишни – и меня отбрасывает на тридцать лет назад, в наш первый поцелуй под её дубом.
Отворачиваюсь, чтобы не смотреть ей вслед и стискиваю зубы до хруста.
- Ты ответишь?
А я не знаю, что ответить. Сказать, что меня свело с ума беспокойство? Что я видел транзакции и думал, ты сошла с ума? Или что я – я сам! – сходил с ума от одной мысли, что ты сейчас можешь быть с другим мужчиной?
Я молчу.
А она неотрывно смотрит на меня, лишая остатков выдержки. Не дождавшись ответа, поворачивается ко мне спиной и идёт к столу плавной, уверенной походкой. Шелк платья ласкает её изгибы.
Я следую за ней, как загипнотизированный. Мои глаза суетливо хватаются за детали: два прибора, два высоких бокала для шампанского, свечи – ещё не зажжённые. Букет её любимых ранункулюсов. А на том месте, что был всегда моим...
Я подхожу ближе. Наклоняюсь, чтобы прочитать имя на табличке.
Андрей.
Ярость застилает разум. Я ловлю её за руку, чуть выше запястья, и разворачиваю её лицом к себе.
Она отшатывается, теряя равновесие и хватается за ткань моей рубашки. Обвиваю свободной рукой её талию и рывком вжимаю в себя.
- Кто это? – голос срывается в хрип. – Кто этот Андрей?
- Только не говори, – её дыхание обжигает, – что пролетел тысячи километров, чтобы устроить мне сцену ревности.
Смотрит...
Задумчиво, оценивающе. Медленно и мучительно скользя взглядом по моему лицу.
А я смотрю на её губы.
Мышцы каменеют.
Сглатываю.
- И не думал! – парирую, сгребая жалкие крохи самоконтроля.
В её глазах выгляжу, наверное, глупым, неадекватным придурком. Впрочем, это не так далеко от истины.
- Тогда что это, Дима? Зачем ты здесь? – презрительно ухмыляется, поджимая губы. – Ты пришёл поссориться со мной? С чего ты решил, что я должна перед тобой отчитываться?! От меня ты что хочешь?!
Собранная и логичная до мозга костей.
Ослабляю хватку – она освобождает руку и отстраняется.
- Ничего! – рычу в ответ.
Мой взгляд скачет по комнате, ища хоть что-то, за что можно зацепиться, хоть какую-то мало-мальски правдоподобную причину моего безумного вояжа. Но не находит ничего своего. Ни одной моей вещи в гостиной.
И тут он останавливается на елке, под которой стоит старый потертый ватный Дед Мороз в белой ватной шубе и шапке с кудрявой ватной оторочкой. Наш – мой и мамин. Давно надо было бы его выбросить, но Вера почему-то упорно не соглашалась.
- Я за этим. – В два шага подлетаю к нему, хватаю.
Вера замирает. Её презрительная маска на мгновение сползает, и я вижу в её глазах что-то неуловимое – то ли боль, то ли насмешку, то ли просто усталость от всего этого фарса.
- Серьёзно? – бросает тихо, почти беззвучно. – Ты прилетел сюда. Сегодня. За ним? Господи, Дима, ты слышишь себя? Посмотри вокруг, Дима! Ты – счастливое звено в наших отношениях. У тебя всё хорошо. Тебя ждёт твоя неземная любовь. Ты сделал выбор. Всё это, – она обводит рукой гостиную, – результат твоего выбора. И ты не будешь появляться в моем доме и что-то от меня требовать.
- Здесь мои вещи.
- Здесь нет больше ничего твоего. Уйди, Дима.
Кажется, она мне это уже говорила.
И если верить классикам, и наша жизнь – игра, то я определенно застрял на уровне, который безнадежно проиграл, но система зависла и не даёт выйти, заставляя снова и снова натыкаться на одни и те же стены.
Разворачиваюсь и бреду к выходу.
Через час я уже стою у авиакассы – беру билет на ближайший рейс обратно в Эмираты. Одной рукой обнимаю Деда Мороза. Другой – передаю кассирше паспорт для оформления.
Мы смотрим друг на друга с какой-то обреченной усталостью: 31 декабря, час дня, а мы оба вынуждены торчать в аэропорту в силу каких-то обстоятельств. И, конечно же, она меня узнаёт, но старательно не подает виду, лишь время от времени искоса поглядывая вверх.
- Повезло, – лениво произносит она минуты через две, пялясь в монитор. – Кто-то сдал билеты, сразу три места в бизнесе освободилось.
- Одного мне достаточно, – пытаюсь пошутить, чтобы хоть как-то соответствовать образу популярного телеведущего.
- Вылет через час десять. Надо же! Даже без пересадок.
Мысленно прикидываю, что такими темпами я могу успеть вернуться к Вите до полуночи. Хоть как-то сгладить то, что натворил...
- Кажется, судьба сегодня на моей стороне, – подмигиваю. Она смущается, краснеет, отводит взгляд. Готово, можете оплачивать.
Наверняка в уме уже представляет, как в полночь, за столом, будет рассказывать, что к ней приставал Дмитрий Соколов. Ничего, мне не жалко. Пусть хоть кому-то этим вечером будет хорошо при мыслях обо мне. Потому что я каким-то чудом умудрился испортить праздник сразу трем людям.
Хотя, судя по Вере, ей я ничего не испортил. И впереди у нее неплохой вечер в компании... Андрея, черт бы подрал их обоих. Зря я сразу вызвал такси и уехал. Надо было дождаться, посмотреть, кто это вообще такой? Откуда взялся?
И как я его не заметил раньше? Или он знает, что Вера – богатая и одинокая, поэтому прилип к ней? Альфонс?!
Ну, конечно. Для полного счастья Вере именно этого не хватает...
- Не хватает.
- Это еще мягко сказано, – ухмыляюсь, не сразу сообразив, что кассирша вряд ли умеет читать мысли.
- Денег, говорю, не хватает на карте.
- Не может быть, – ухмыляюсь. – Попробуйте еще раз.
- Да, конечно.
Она щёлкает по клавишам. Я снова прикладываю карту к терминалу. Хмурится. Смотрит на экран, потом на меня, потом снова на экран. Её профессиональная улыбка тускнеет.
- Действительно, отклоняется, – говорит она уже безо всякого намёка на лёгкость. – Недостаточно средств. Может, у вас есть другая карта?
- Да, сейчас. – ставлю Деда Мороза на стойку и машинально запускаю руку во внутренний карман пиджака.
Меня бросает в жар. А через секунду – в холод.
Другая карта? Конечно, она есть.
Но не с собой. А дома, в сейфе. Я ей не пользовался никогда, туда лишь ежемесячно капала зарплата, а я через приложение переводил большую часть денег на эту. Семейную. Именно ту, которую накануне Вера опустошала с маниакальным усердием.
- Кажется, я забыл её, – выдавливаю я.
Горло пересыхает.
Кассирша смотрит на меня с новой, жутковатой оценкой. Сначала знаменитость, потом клиент, который не может оплатить билет, а теперь – откровенный неудачник. И, кажется, за праздничным столом она будет рассказывать уже о том, как Дмитрий Соколов опозорился в её смену.
- Эконом-класс рассматриваете? – предлагает она безразличным тоном, уже готовая закрыть моё дело. – Там подешевле. Или может, вам кому-то позвонить? Попросить помочь, перевести на эту карту?
- Нет, – резко обрываю я.
Только этого мне не хватало для полного счастья.
Быстро проверяю, какая именно сумма осталась на карте. Меньше сотни тысяч.
Гораздо меньше.
Но должно хватить на...
- Эконом. – сглатываю. – Давайте его.
Через полчаса, после унизительного досмотра в общей очереди, я сижу на жёстком кресле в общем зале ожидания. Вокруг гудит, клокочет, живёт своей жизнью предновогодний аэропорт. Дети визжат, взбудораженные обстановкой. Пары, обнявшись, делятся наушниками. Компании друзей распивают купленное в дьюти-фри шампанское.
На соседнем кресле какой-то блогер снимает сторис про лучший новогодний перелёт. Его по-девичьи пронзительный смех режет слух. От иронии происходящего сводит желудок.
А я сижу, сгорбившись, и обнимаю советского Деда Мороза, как потерпевший кораблекрушение обнимает обломок мачты. Символ моего краха. Это не просто падение с небес на землю. Это падение в самую гущу той жизни, от которой с детства хотел убежать и которую, благодаря своему трудолюбию, наблюдал лишь свысока, из тишины бизнес-зала. Деньги, статус – всего лишь фантом, который рассеялся так же легко, как благоговейная улыбка на лице той кассирши.
Меня узнают. Конечно, узнают. Первой – девочка лет шести-семи, указывает на меня пальцем и орёт маме:
- Смотри, это дядя с телевизора!
Мамаша, краснея, одёргивает её, но сама не может отвести от меня глаз – жадно, с недоумением впиваясь в детали: помятый пиджак, пустой, усталый взгляд, отсутствие пальто, этот жалкий Дед Мороз...
Потом – парень с бейджем стюарда, проходя мимо, замедляет шаг, улыбается с каким-то кривым сочувствием в глазах. Мол, братан, бывает, я всё понимаю. Хочется швырнуть в него что-то тяжелое, но я лишь отворачиваюсь, чтобы просто не видеть.
Ко мне подходит бомжеватый тип в расстегнутой куртке, пахнущий перегаром, и просит прикурить. Не хочу думать, как он тут оказался. Мы смотрим друг на друга – два изгоя, два провала, только я пока ещё в более дорогом костюме. Я молча трясу головой. Он плюётся и уходит, бормоча что-то о «сраных аристократах».
Я зажмуриваю глаза, пытаясь отгородиться от этого мира, но он лезет во все щели: громкие объявления о вылетах, визг детей, смех, запах кофе и бутербродов. Я как будто персонаж плохой, пошлой комедии.
Телезвезда, которого вышвырнули из рая.
Объявляют посадку на мой рейс. Прохожу через еще один коридор позора: не брифинг для избранных, как привык, а общая давка у выхода на посадку. Меня толкают, какие-то дети наступают на ноги. Я прижимаю Деда к груди, как щит.
Прохожу по рукаву в салон. По инерции подаюсь в сторону бизнеса, но тут же одергиваю себя. Замираю в проходе, не в силах двинуться дальше.
Сюда? В эту тесноту?
Стюардесса с застывшей улыбкой нетерпеливо жестикулирует, цедя выдрессированно:
- Проходите, пожалуйста, пассажиры, вы задерживаете посадку!
Деваться некуда – иду.
Узкие кресла, смятые подголовники, в воздухе – смесь запахов пота и духов. Моё место – у иллюминатора. Сосед – огромный мужик в спортивном костюме, который уже занял половину моего подлокотника и мирно посапывает.
Ну, хоть не та мамаша с младенцем, которого только что вырвало молочной смесью прямо на спинку впереди сидящего кресла...
Опять застываю.
Кто-то сзади возмущённо цыкает:
- Мужик, двигайся уже, всем мешаешь!
Я делаю шаг вправо. Ещё один. Падаю в кресло. Кладу Деда на колени. Он упирается своим ватным затылком в иллюминатор и смотрит на меня своими подведенными черным маркером глазами.
Свои глаза я тут же закрываю, но он всё равно со мной, под веками – её холодный, усталый взгляд.
И почему-то в этот момент куда-то исчезает злость, раздражение, страх... Остается только память: шелк её платья под моими пальцами, когда я прижимаю её к себе в порыве ревности. Только запах вишни в носу. Жар её дыхания на моем лице. И до одури жгучее желание коснуться её губ, чтобы хотя бы еще один, последний раз почувствовать их перед тем, как сделать, как она просит, и навсегда уйти.
В салоне звучит голос пилота с дежурными фразами.
Самолёт начинает разбег. Набирает скорость. Отрывается от земли.
- С наступающим Новым годом, дорогие пассажиры!