Глава 24

- А можно потлогать куклу? – осторожно спрашивает меня Алёнка, рассматривая витрину магазина игрушек.

Она стесняется меня.

А я просто хочу исполнить своё обещание и порадовать малышку. Поэтому позвонила накануне Севастьянову и попросила разрешение взять Алёнку по магазинам, купить ей коньки – какие сама выберет, а потом покататься на катке. Конечно, была готова услышать отказ из-за возможных бюрократических проволочек, но нет, не услышала. Севастьянов согласился без лишних вопросов. И лишь попросил вернуть девочку к ужину.

- Конечно, милая.

Я веду её ко входу в магазин, а затем – прямиком к той кукле, которую она рассматривала. Всё это время она крепко держит меня за руку, но оказавшись перед игрушкой, освобождается от меня и двумя ручками хватает куклу.

- Она ланьсе у меня зыла, – прижимается к кукольной головке щечкой.

- Когда – раньше?

- Ну, ланьсе, когда у меня была своя комната, – хлопает глазками, округлив их удивленно, мол, почему это тётя Вера такая непонятливая?

Вспоминаю слова Севастьянова о том, что она у них относительно недавно – месяцев восемь или девять. Умная девочка, добрая, ласковая и с потрясающей памятью – все книжки, что им читают, может наизусть рассказать.

Не хочу травмировать малышку вопросами о прошлом, всё, что надо я узнаю позже у Игоря Васильевича лично. А пока опускаюсь на корточки перед ней и спрашиваю с улыбкой:

- Хочешь, мы её с собой возьмем?

- А мозно?

- Можно, конечно.

Мы берем с витрины куклу. Потом набираем в тележку для куклы платья, игрушечную посуду, набор доктора, пластиковые продукты – буквально всё, что попадается нам по пути. Оплачиваем и довольные идем в спортивный отдел – за коньками.

Я выбрала для прогулки торговый центр, в котором есть каток. Поэтому мы тут же переобуваемся – Аленка в новые, а я – в арендованные коньки – и идем на лёд.

Спустя минут тридцать мы с ней выходим – держась за руки, шатающиеся и очень довольные. А давай я буду плинцессой Золуской, а ты – моей феей-клёстной? – кричит она, потому что вокруг очень шумно.

- Давай! – смеюсь я в ответ. – Только феи, по-моему, не падают на катке так часто, как я!

- Ну и сто! – парирует Алёнка в серьезным видом. – Зато ты самая луцсшая падаюсяя фея!

Её чистый, заразительный голосок звенит в гомоне торгового центра. На нас оборачиваются, улыбаются. Со стороны мы – мать и дочь. Но никак не те, кем мы являемся на самом деле: девочкой, которая, судя по всему, потеряла в жизни не меньше моего, и я – взрослая женщина, которая учится у неё радости, несмотря ни на что.

- А ты показесь мне свой домик? Я так хоцу посмотлеть, где зивут феи!

Я смотрю на часы – времени до ужина в детском доме еще предостаточно. На малую долю секунды думаю, что не стоит, наверное, этого делать – не стоит привыкать к этой доброй, доверчивой малышке, не стоит и её приучать к себе, приводя её в свой дом.

Но её глаза смотрят на меня с таким неподдельным восторгом – как только ребенок может смотреть на свою «фею-крестную», что я загоняю сомнения глубоко внутрь и говорю:

- Так чего же мы ждём? Поехали!

Дом – такой тихий и пустой в последние недели, – оживает от топота её ног.

Её кукла сидит на диване и терпеливо ждет, пока Алёнка обходит гостиную с круглыми от восхищения глазами.

- Класота какая! – вдыхает, кончиками пальцев касаясь игрушек на ёлке, которую я пока еще не разобрала. А потом поворачивается ко мне и смотрит как-то пасмурно: – А моя ёлка вчела сголела, знаес? Я думаю, сто мама тозе сголела. Только папа остался.

Застываю в ужасе, когда она пожимает плечами и опускается на пол, разглядывая теперь те игрушки, которые висят на самых нижних ветках.

- Папа лаботает много, стобы заблать меня облатно домой. А пока я зыву с длугими детками.

Она выдает эти факты один за другим, без эмоций, просто констатирует страшную реальность, не до конца осознавая весь кошмар, который за ними скрыт. В груди начинает болезненно ныть. Мне внезапно остро хочется обнять её, прижать к себе и стереть из её памяти всё, что она мне только что сообщила.

Я подхожу к ней, тоже опускаюсь на пол и, ласково потянув к себе, заключаю малышку в свои объятья. Она несколько секунд сидит напряженно, а потом будто растекается в моих руках, сплетает ручки вокруг моей талии и льнёт ко мне с такой нежностью и тоской, как прильнула бы к родной матери.

- Милая, – глажу её по золотым волосам, – Алёнушка.

Она ничего не отвечает, только крепче цепляется за мой свитер. Сидим с ней вот так минут десять, пока я не понимаю, что она уснула. Ну, конечно, Господи. Ей же всего четыре. Она наверняка еще спит днём, а я её по магазинам мотала.

Аккуратно подхватив ребенка, укладываю её на диван, чтобы не разбудить ненароком, если начну подниматься с ней на руках по лестнице. Накрываю красным пледом с узором из белых снежинок.

Сама тоже сажусь под её ногами, и пишу Севастьянову, что девочка у меня дома, что она уснула. Что я покормлю её ужином и привезу сама обратно чуть позже. Дождавшись короткого «хорошо», набираюсь решимости и прошу его рассказать мне об Алёнке всё, что им известно.

«Зайдите потом ко мне, как ребенка привезете – поговорим!» – отвечает он. На этом наш диалог заканчивается.

Смотрю на девочку, думаю о ней. И забываю о своей собственной боли. О времени тоже забываю. И тоже, кажется, засыпаю. Спокойно, без снов.

И просыпаюсь резко от голоса, который я совершенно точно не хотела больше слышать в своем доме.

- Вера, что это такое?

Дима стоит прямо передо мной и смотрит с такой смесью шока и возмущения, что мне становится неуютно от этого беспардонного взгляда.

- Кто эта девочка?

- Я же говорила, пап, она свихнулась. – раздается у меня над головой. – Меня выгнала и уже замену нашла.

Оборачиваюсь – за диваном, подперев руки в бока, качает головой моя дочь.

- Ты мне скажешь, что происходит, Вера?

Это похоже на какой-то страшный сон. Не такой, где на тебя нападают вымышленные монстры и чудовища, а гораздо, гораздо страшнее.

Потому что в первом случае можно проснуться – и сон развеется. А во втором, который выпал мне – всё наоборот. И монстры никуда не денутся – они реальны. Из плоти и крови – моей плоти и крови...

Вот такая жестокая ирония судьбы.

- Тише, ребенка разбудите, – произношу сонным голосом, хотя мозг, благодаря постепенному детоксу, прописанному Власовым, моментально включился и готов к очередному раунду квеста, в который превратились мои дни.

Встаю с дивана, сразу иду на кухню. Дима и Света, недовольно пробубнив что-то нечленораздельное, плетутся за мной.

- Чем обязана? – обращаюсь к Диме.

- Ты выгнала ребенка из дома? Вера, ты что, правда ума лишилась?

Ничего не отвечаю на это – просто перевожу взгляд на дочь, вопросительно выгнув бровь.

- А разве нет? – довольно поджимает губы та. – Разве не так трактуется «позволю жить в моём доме»?

- Ты не можешь выгнать Свету, Вера. Как минимум, она тут прописана.

- Допустим, это легко исправимо, – говорю без тени эмоций на лице.

- Мама!

- Вера! – Выкрикивают одновременно мои некогда самые дорогие люди.

- Вера, послушай, ты не в себе.

Не отвечаю. Мне стоит больших усилий не вываливать на них правду о том, по чьей вине я была как раз не в себе все эти месяцы. Зайцев доходчиво объяснил, что сначала нужно собрать доказательства, чем мы с ним планомерно и занимаемся. Я сдаю анализы, прохожу экспертизы, подтверждающие мою адекватность и дееспособность, по схеме Власова очищаюсь от яда, которым меня травила Виолетта.

И изо всех сил стараюсь верить, что сам Дима не знает о том, что делала со мной его любовница. Хочу оставить в своих воспоминаниях о нём хоть немного светлого. Пусть, он будет предателем, изменником, но не преступником. Дима, которого я знала долгих тридцать лет, не может быть таким.

Поэтому молчу, глотая боль от осознания – меня методично стирали из их жизней, а они даже не поняли этого. Просто приняли, смирились...

Оправдываться или тем более доказывать свою адекватность перед ним я точно не собираюсь. Дима пытается сказать что-то еще, но тут из гостиной раздается тихое, испуганное мяуканье. Оставив мужа и дочь в недоумении, иду обратно – Алёна проснулась, сидит, вжимаясь в спинку дивана, и тихо плачет.

- Алёнушка, – ускорив шаг, подлетаю к ней, беру на колени и начинаю баюкать. – Милая, почему ты плачешь?

Дима и Света снова следуют за мной.

- Мне стало стласно, Вела.

- Не бойся, я рядом, – качаю её на коленях, ладонями чувствуя, как быстро стучит её сердечко.

- Лучше бы ты так обо мне волновалась, чем непонятно о ком!

- Света, – осаждает её Дима. – Не при девочке.

- Пап, и ты туда же? Над нашей семьей весь интернет уже смеется, а ты её защищаешь?

Реплика царапает.

Алёна утыкается лицом в моё плечо и смотрит на них одним глазом.

- О чем ты? Почему смеется? – уточняю.

- А, ну да. Я же забыла, что ты у нас не любишь сплетни читать. Из-за тебя, мамочка. – разводит руками, искривив рот в усмешке. – Сумасшедшая жена известного телеведущего.

- Не говоли так с ней! Она холосая! – выкрикивает Алёна.

- А ты молчи! – осаждает малышку Света.

- Света! – уже громче говорит Дима. – Не забывай, что ты с матерью разговариваешь!

- Да блин, папа!

- Иди к себе, Света. Собери вещи.

Света зло выдыхает, топнув ногой и убегает наверх.

Всё это длится буквально секунд пять. Провожаю взглядом спину дочери и поворачиваюсь к Диме.

- Зачем вы приехали, Дима? Почему ты продолжаешь приходить в мой дом? Разве я не ясно сказала в прошлый раз, что больше не хочу тебя видеть здесь? Или Виолетта отправила? Не хочет тебя с прицепом принимать?

- Вита как раз не возражает, не впутывай её. Я сам пришел поговорить.

- Нам не о чем говорить.

- Это точно, – болезненно ухмыляется он. – Я подожду снаружи.

Молча киваю.

Разворачивается и перед тем, как покинуть гостиную, произносит сдавленно:

- Что с нами стало, Вер?..