Глава 28

Время мчится словно на ускоренной перемотке, и февраль наступает раньше, чем я успеваю это понять.

Эфир за эфиром я каждый день освещаю события в стране и мире для своих зрителей, пока события моей жизни пытаются войти в хоть какое-то русло.

В гримерной – помещении с высокими потолками и широким окном, выходящим во внутренний двор, темно. Окно зашторено плотной черной тканью для контроля света.

Вдоль одной из стен – гримерный стол и зеркало с рамкой из мощных ламп дневного света – софитов. Втыкаю вилку в розетку – они загораются.

Искусственное освещение, искусственное лицо в отражении. И жизнь тоже какая-то искусственная.

Эфир уже закончился, а я всё не могу отсюда уехать. Сижу, как истукан, перед этим зеркалом, опираясь локтями в столешницу, держусь за голову и пытаюсь осознать, что мы с Верой развелись.

Экран телефона то и дело гаснет, но я снова и снова касаюсь его пальцем, чтобы вчитаться в текст оповещения, которое пришло мне на почту.

«Уведомление о расторжении брака».

Зайцев, черт бы его побрал, и тут постарался на славу. Никаких проволочек, никаких полугодовых ожиданий. Двадцать лет совместной жизни – и вот тебе, получи, распишись.

Не понимаю своей реакции.

Я ждал этого. Я сам этого хотел, верно? Свободы. Счастья с другой женщиной. Так почему же сейчас во рту привкус пепла, а в груди – зияющая пустота, в которой, как в бермудском треугольнике, растворяется каждый мой вдох? Как будто не я собственной персоной несколько недель назад подтвердил согласие на развод, нажав соответствующую кнопочку на Госуслугах.

Дверь скрипит. В гримерку заходит уборщица, Тамара Ивановна. Увидев меня, она вздрагивает.

- Дмитрий Юрьевич? А вы чего тут? Все уже разъехались давно.

- Ухожу, Тамара Ивановна, – голос мой звучит хрипло и устало. – Просто засиделся.

Она смотрит на меня с нескрываемым любопытством и жалостью. Да, она тоже наверняка читала те статьи. Уверен, к их исчезновению в сети тоже причастен Зайцев. Так всё затерли, что и следа не осталось, хотя я был уверен, что интернет помнит всё. Плевать. Важно лишь то, что теперь все знают.

Все судачат, жалеют. И эта жалость для меня сейчас унизительнее любых сплетен. Хотя, казалось бы, почему? Не я первый, не я последний – крепкий брак среди нашей братии всегда был редкостью...

- Вы держитесь, – бормочет она, торопливо начиная вытирать пыль с подоконника. – Всё наладится.

«Держитесь».

Снова это слово. Я надеялся, что не услышу его больше после смерти мамы, но оно преследует меня, как проклятие.

Я резко встаю, отчего стул с грохотом отъезжает назад. Хватаю со стола телефон и ключи от машины.

- Спасибо, – бросаю ей через плечо и выхожу.

Иду по длинному коридору, где на стенах висят портреты ведущих – в том числе и мой. Я останавливаюсь, смотрю на свое улыбающееся лицо на фотографии и не узнаю того человека. Он был счастлив. Он был уверен в завтрашнем дне. У него была семья.

А сейчас я стою в недоумении и не могу решить, куда ехать – к дочери, в мамину однушку, куда она переехала после клининга, или к Вите?

Она ждет. В последние недели она стала еще заботливее, еще внимательнее. Она не говорит о Вере, не упрекает меня в моей подавленности. Она просто старается быть идеальной. И от этой идеальности меня начинает тошнить. Но я не знаю, как ей об этом сказать?

- О, Соколов! – раздается за спиной. Оборачиваюсь – Фёдор. – Ты еще не уехал? Отлично, как раз собирался тебя набрать.

Протягиваю руку для рукопожатия. После того случая у нас с ним установилось что-то между недоверием и холодным деловым перемирием. А учитывая, что Гринберг со своим расследованием тупо слился, ничего толком не объяснив, я до сих пор не могу избавиться от подозрений, кто заказал те фотографии.

- Фёдор, – здороваюсь.

- Давай к сразу к делу. Со мной из программной дирекции связались. Хотят про тебя выпуск делать в «Судьба звезды» с учетом твоего семейного, эм-м-м, бэкграунда. Пойдешь?

- Судьба звезды? – Я фыркаю, не скрывая презрения.

Это же самое дно. Дешевая попса, слезливые интервью, выворачивание души наизнанку для рейтингов. Последнее пристанище для тех, чья карьера катится под откос.

И они предлагают это мне?

- Лицо проще сделай, – Федор качает головой. – Соколов, народ тебя любит. А та шумиха с блогершей только подогрела интерес к тебе. Людям хочется узнать твою версию. Не ту, что желтушные паблики сочиняют. А настоящую. Это шанс, Соколов. Ты можешь вывернуть все одним грамотным ходом. Контролируемый выплеск эмоций. Человеческое лицо. Это же золото!

- Мое человеческое лицо их не интересует, – отрезаю я, проходя мимо него к выходу. – Их интересует мое грязное белье. Чтобы я пришел и рассказал, как меня бросила сумасшедшая жена, а я, бедный-несчастный, нашел утешение в объятиях другой женщины. Чтоб все ахали и сморкались в платочки. Нет уж, спасибо. Найди себе другого дурака для этого цирка.

- Подумай, – не отступает он, следуя за мной. – Это не просьба, Соколов. Ты сейчас и так на тонком льду. Руководство и так проявило к тебе лояльность, вернув в эфир. Понимаешь, о чем я? Тебе нужно работать с имиджем. А каналу нужны высокие рейтинги!

- Мой имидж – это моя работа. – Я останавливаюсь у двери, ведущей на паркинг. Затхлый запах пыли и бензина лезет в нос. – А не участие в мыльных операх.

- Твоя работа – это быть лицом канала! – в голосе Федора прорывается давно зревшее раздражение. – А лицо не должно быть перекошено от личных драм. Разберись с этим, Соколов. Или тебя разберут другие. Антон, кстати, отлично вжился в твое кресло. Руководство его работой осталось довольно.

Последняя фраза – удар ниже пояса. Расчетливый, точный.

Сволочь. Он знает, куда бить.

- Я подумаю.

- Вот и молодец.

Я молча толкаю дверь и выхожу на улицу, оставляя его в позади.

Пытаюсь сосредоточиться на дороге, но его слова на повторе крутятся в голове. «Разберись с этим. Или тебя разберут другие».

Они уже меня разобрали. Мою семью, мою уверенность, мое будущее. Осталась лишь оболочка, которую теперь предлагают публично вскрыть и выпотрошить.

Кручу руль на автомате. Перекрестки, проспекты, трасса... Прихожу в себя только когда перед глазами проносится дорожный знак «Павловск».

- Твою мать! – рычу, стуча по клаксону.

Уже дважды за этот месяц машинально приезжаю сюда. Видимо, мой мозг еще не получил сигнала, что здесь я больше не дома.

Разворачиваюсь на промозглой дороге – благо, никто за мной не ехал, – и возвращаюсь в город.

По пути звоню дочери узнать, как она, где, чем занимается.

- Нормально, папуль. Я у Виты, болтаем.

Они вдвоем встречают меня чуть ли не у порога. Обе улыбаются широкой, красноречивой улыбкой.

- Что? – бросаю удивленно вместо приветствия.

- Да так, ничего, – переглядываются хитро.

Внешне они полная противоположность друг другу. Но каким-то странным образом моя дочь сейчас очень похожа на мою любовницу. Не могу понять, чем... Наклоном головы? Взглядом? Аурой?

Странно, что я этого раньше не замечал...

- Нет уж, рассказывайте.

- А Вите из твоего канала написали, – дважды ведет бровью Света.

- Как это?

- Да, Дим. – она подходит сзади, помогает снять пальто. – Предложили участие в ток-шоу о тебе. Я согласилась.

- Сюрприз! – вскрикивает при этом Света, явно не замечая моего замешательства. – И меня тоже! Правда, круто, пап?

И виснет на моей шее.

- Круто? – убираю ее резко. Она отшатывается, смотрит с недоумением. – Вам предложили выставить перед всем миром свое нижнее белье, а вы этому радуетесь?

- Пап, ты что...

Вита молчит, садится на подлокотник кресла.

- То, Света. То. – Стягиваю с себя пиджак, бросаю на кровать. – Не пойдем мы ни на какое шоу. Тем более таким составом.

- А что не так с нашим составом? – задумчиво произносит Вита. – Ты что, меня стыдишься?

Кажется, я снова её обидел...

- Пап, ты что?

- Не надо перекручивать мои слова. – понимаю, что переборщил. – Просто не время сейчас для таких шоу.

- Почему? – Вита смотрит на меня пытливо. Света стоит, обиженно надув губы.

- Что значит «почему»? Я не собираюсь быть клоуном на потеху публики.

- А давай посмотрим на это с другой стороны, – она встает с подлокотника, подходит ко мне вплотную. – Кто контролирует повестку, тот и прав. В сети сейчас пишут, что ты бросил больную жену. А молчание с твоей стороны воспринимают как знак согласия. А если ты выйдешь и спокойно, честно все объяснишь? Что ты – человек, который прошел через ад и не сломался. Который нашел в себе силы жить дальше.

- Это наша личная жизнь, – слабо пытаюсь я сопротивляться.

- У нас нет личной жизни, Дима, как ты этого не понимаешь? – она произносит это с легкой, идеально поставленной улыбкой. – Мы не принадлежим себе. Мы – публичные люди. Игнорировать это – значит позволить другим писать нашу историю за нас. А мы можем написать ее сами. Так, как это будет выгодно нам.

Она приподнимается на цыпочках ко мне, почти касаясь губами моего уха.

- Представь, – шепчет она, – ты выходишь в студию. Не оправдываешься, а начинаешь исповедь. Говоришь о долге, о верности, о любви. О человеческом достоинстве. О том, как годами пытался спасти женщину, которая сама не хотела спасаться. О том, как сам чуть не сгорел в этом аду.

Отстраняется, разворачивается на пятках и идет к кровати. Грациозно опускается на самый краешек и, вытянув спину, невесомо улыбается:

- И о том, как встретил человека, который дал тебе силы снова дышать. Не о любовнице, Дим. Ты расскажешь о второй половинке. Ты превратишь грязную сплетню в историю о силе духа и настоящей любви, которая побеждает все.

Смотрю на неё и не могу понять свои чувства. Она звучит гипнотически. До невозможного убедительно. Молчу.

- Люди верят в красивые истории. Им нужны герои. Ты будешь героем. – она делает легкий, почти незаметный кивок головой. – Соглашайся, родной. Сделай это первым, пока они не пошли за ответами к Вере.

- Вера не согласится на это. – отвечаю без сомнения. – Она не такая.

- Ты в этом уверен? – говорит без тени злорадства. – Уверен, что знаешь, какая она теперь?

Холодная, рациональная фраза Виты бьет наотмашь.

Не знаю, бл*ть.

Не знаю я, какая она теперь.

Вера теперь та, кто без сомнения указала на дверь собственной дочери.

- А если ей тоже уже предложили? А если она уже согласилась?

Я не могу знать этого наверняка, ведь о том, что они писали Вите и Свете, тоже не знал. Получается, я сейчас из-за своей гордости могу проиграть в куда большей войне, чем развод.

И атака – единственный шанс выиграть.

- Хорошо, – выдыхаю я, закрывая глаза.

- У-и-и-и, – пищит Света, хлопая в ладони.

- Я так горжусь тобой, – шепчет Вита, прижимаясь ко мне. – Ты делаешь правильный выбор.

Хотелось бы и мне в это поверить...