Глава 27
- Проходите, Олег Анатольевич, – отступаю, пропуская в дом Зайцева.
Он улыбается, проходит, обнимает меня по-отечески.
- Как ты, Верочка?
- Всё хорошо, – признаюсь честно. Удивительно, но я действительно так считаю.
Он щурится недоверчиво пару секунд, а потом качает головой, поджав губы в улыбке.
Мы проходим на кухню. Запускаю кофеварку.
Мы не виделись с Карелии. Созванивались, поздравляли друг друга с праздниками, вели короткие непринужденные разговоры. О том, как он ведет моё дело, я не спрашивала - знаю, он все сделает, как надо.
- Чем занималась эти недели? – Зайцев садится на стул напротив окна и откидывается на спинку.
- О, моя жизнь теперь очень насыщенная, Олег Анатольевич, – ставлю на стол вазу с выпечкой.
Возвращаюсь к холодильнику за другой вазой – с фруктами, которую подготовила еще утром и убрала, чтобы не обветрились.
- Рад слышать. Поделишься?
Опуская детали, сообщаю ему о решении заняться делами фонда, вернуться в благотворительность. Рассказываю о семье Алёнки.
- Я взяла у Севастьянова контакты её отца. Его зовут Владимир. Собираюсь предложить ему помощь с ремонтом их дома. Возможно, помочь и с трудоустройством, чтобы он мог забрать малышку из приюта.
Зайцев пьет кофе, слушает, кивает, соглашается.
- Добрая ты душа, Верочка. Слишком доверчивая.
Пожимаю плечами - возможно.
- Понимаете, ведь деньги сами по себе ничего не стоят, если не работают во благо. Год за годом на моих счетах увеличиваются нули. Но они не приносят счастья. Так и остаются нулями. Если у меня есть возможность помочь хотя бы одному ребенку избежать приюта, я это сделаю, не задумываясь.
Он смотрит добродушно. Улыбается тепло.
- Ты очень похожа на Колю, знаешь? Он такой же был. Уверен, он бы очень тобой гордился сейчас.
- Было бы за что гордиться, – отмахиваюсь. Встаю, подхожу к окну. – Вы видели новости в интернете?
- Видел. За этим и пришел, дочка. Я уже дал команду убрать всю эту грязь и любое возможное упоминание о тебе в подобном ключе. И заодно пришел сообщить, что Волошина преспокойно передала нам твою медкарту.
От звука её фамилии внутри всё сворачивается в клубок.
- И что там? – оборачиваюсь.
- Как я и ожидал, Верочка. Вначале – первые несколько месяцев еще ничего, похоже на правду – тревожность, подавленность, бессонница, но где-то с марта-апреля риторика меняется. А после второго приступа Марии Степановны – с июля примерно – и того хуже. ТРД, суицидальные настроения...
- Боже, – выдыхаю ошарашено.
- И все назначения обоснованы с учетом описанного состояния. И тем не менее, все дозировки, указанные в карте, терапевтические, понимаешь?
- Боже мой. – хватаюсь за край стола, чтобы найти хоть какую-то опору. – Значит, мы не можем ничего доказать? Она меня травила, и это сойдет ей с рук? А как же анализы? И все они подтверждают наличие в крови больших доз...
- Она может сказать, что ты самовольно увеличивала дозы препаратов.
- Но это неправда.
- Это знаем я и ты. А суду нужны железные факты. Тут наше слово против её.
- Олег Анатольевич, как же так?! – восклицаю в сердцах.
- Спокойно, дочка. Попытайся вспомнить, вдруг есть что-то, что может нам помочь? Что угодно, Верочка. Пройдись по вашей переписке, если ты её не удалила, конечно.
- Не удалила. – хватаю с подоконника телефон и открываю чат с Волошиной.
Всё во мне противится тому, чтобы снова погружаться в воспоминания, но я, стиснув зубы, медленно листаю в обратном направлении ленту с сообщениями.
- Вот и молодец. Анализы из больницы были сделаны на пике действия этих препаратов. Если нам удастся подкрепить свои слова фактами, любой судмедэксперт в свою очередь подтвердит, что в тот момент ты была бы не в состоянии адекватно оценивать риски увеличения дозировок и слепо следовала указаниям своего психотерапевта. Твое доверие к ней было безграничным. Она этим воспользовалась. Это и есть злоупотребление положением. Умышленное причинение вреда здоровью.
Умышленное...
Он говорит, говорит, а у меня перед глазами расплывается довольное лицо Виолетты. Тошнит.
- Не понимаю, – качаю головой, переведя взгляд с экрана на Зайцева. – Не доходит до меня, почему? Ради чего она это всё делала, Олег Анатольевич?
- А это уже не мы должны выяснять, а следователи. Может, захотела заполучить знаменитого мужчину в мужья, может, деньги привлекли...
- Не хочу думать, что Дима об этом знал, – озвучиваю свои опасения. – Он же не мог? Хотя, я до недавнего времени была уверена, что изменить мне он тоже не мог. Неужели, он тоже из-за денег?..
- Пф, исключено, – фыркает Зайцев как-то слишком уверенно.
- Почему?
- Дима знает, что не имеет никаких прав на твои деньги, Верочка.
- На наследство – да. Я знаю это. Но ведь всё, что заработано с тех пор – считается совместно нажитым. Уверена, он обязательно об этом скажет во время развода.
- Не скажет, дочка. Еще раз повторяю, Дима не питает и никогда не питал никаких иллюзий относительно твоих, я подчеркиваю – твоих! – денег. Я об этом давно позаботился. Ты не подумай ничего плохого, Верочка. Я видел, как ты смотришь на него. И он тоже смотрел на тебя так, что я почти поверил. Почти. Но долг велел мне подстраховаться.
- Господи, о чем вы, Олег Анатольевич?
- О брачном договоре.
- Нет у нас с ним брачного договора. – ухмыляюсь. – Мы ничего не подписывали.
- Он подписывал – этого достаточно.
- То есть? Как?
- В моем кабинете. В присутствии двух свидетелей. И без всякого давления с моей стороны, уверяю тебя. – Зайцев отпивает глоток кофе. Щурится, тяжело вздыхает, будто переносится в прошлое. – Я должен был убедиться, дочка, что он любит тебя. Я должен был защитить тебя. И я это сделал. Прости, если считаешь, что я был не прав. Вера, девочка моя. Но ты и меня пойми. Твой прадед Василий был очень умным человеком. Буржуй, потомок купцов 1-й гильдии. Пока многие медлили в ожидании краха большевиков, он успел вывезти большую часть имущества семьи и сам эмигрировать за границу до Октября. Обосновался там, приобрел земли, женился на твоей прабабке Марии... Но ты же знаешь, он всю свою жизнь мечтал вернуться обратно, выкупить фамильный особняк Федотовых. Сыну своему при смерти завещал выполнить эту его последнюю волю. Петр Васильевич, царство ему небесное, вернулся в девяностые сюда только для того, чтобы желание отца исполнить. Ты представь, дочка, Федотовым удалось то, что удавалось ох как немногим. Кем бы я был... Каким бы другом твоему отцу бы я оказался, если бы не подстраховал тебя? Жизнь и так отняла у тебя слишком многое. Я не мог надеяться на авось, Верочка. И мне было плевать, что подумал бы твой Дима.
Я спрашивала не об этом. Но свой ответ я получила.
- И его не оскорбило ваше недоверие?
- Оскорбленным он точно не выглядел. Сказал что-то про то, что деньги его не волнуют, и он и так намерен сам всего добиваться в жизни.
Как это на него похоже...
- Давно?
- Давно. Дольше, чем вы женаты, скажем так. Примерно за месяц до вашей свадьбы.
Горькая усмешка вырывается наружу. Дима мне никогда и ничего об этом не говорил. Ни словом, ни поведением не дал понять о случившемся. Узнай я об этом тогда, разорвала бы этот договор, не задумываясь. Рассердилась бы на Зайцева, обиделась бы за нас двоих – за себя и за Диму.
А сейчас думаю, что даже осудить не могу Олега Анатольевича за его предусмотрительность.
Он тем временем обманчиво спокойно изучает моё лицо. Ждет реакции...
- Кто бы мог подумать, да, Олег Анатольевич? – поджимаю губы. – Что наша с Димой семья не выдержит испытаний. А ведь их было не так уж много. Если подумать, болезнь мамы – единственное серьезное, с чем нам пришлось столкнуться...
- Эх, Верочка. Чего только я не видел за годы практики. Чего только не бывает в семьях, которые казались крепкими... – держась за ручку уже опустевшей кофейной чашечки, поворачивает её вокруг донышка. Зная Зайцева много лет, понимаю, что так он пытается скрыть свое волнение. – Так что по крайней мере об этом ты можешь не переживать. А учитывая, что Светке вашей уже восемнадцать, то развод вам дадут быстро. Можно уже подавать заявление.
А я бы и не переживала. Это был выбор Димы – умолчать о договоре. Но даже если бы его не было, я бы не стала противиться законному праву мужа на совместно нажитое.
- Да уж... – усмехаюсь, возвращаясь к чату с Волошиной. Скольжу взглядом по её бесконечным наставлениям и ободряющим фразам – ни слова о лекарствах. – Олег Анатольевич, нет в чате ничего о дозировках. Кажется, об этом она только на словах говорила...
- Плохо. Слова к делу не пришьешь...
А потом меня будто осеняет.
- Последний прием... – начинаю припоминать. Говорю медленно, осторожно, чтобы не упустить, не спутать даты, события... – Помню, я много плакала. Не могла собрать себя в кучу. Вита что-то говорила, но я никак не могла сосредоточиться на её словах. Она это заметила, даже закончила консультацию раньше. Она мне тогда отдала какой-то лист со своими пометками. Я мельком взглянула и убрала в сумку. А потом, в тот же вечер нам сообщили о кончине мамы, и я совершенно о нем забыла. А если там что-то такое, что нам поможет?
Рассказываю и боюсь, что это может быть лишь моей фантазией, плодом воображения, учитывая мое состояние в тот день.
Не дожидаясь реакции Зайцева, иду в гардеробную. Встаю перед полками с сумками, вспоминаю, с какой из них я была у Виолетты в тот раз. Кажется, поясная черная, плотный корпус. Хватаю и возвращаюсь на кухню, на ходу открывая замочек.
- Вот, я была тогда с этой сумкой.
Роюсь в большом отсеке – пусто. На дне одинокая шариковая ручка.
- Ничего, – выдыхаю нервно. – Тут ничего.
Закрываю.
Проверяю узкий наружный отсек. Пальцами подцепляю что-то бумажное. Светло-голубая квадратная бумага для заметок. Значит, не показалось!
- Вот. – протягиваю Зайцеву.
Он щурится, вчитываясь. Уголки губ ползут вверх.
- Оно?
- Оно, дочка – возвращает мне. И пока я вчитываюсь в написанные аккуратным, ровным почерком строки с названиями лекарств и рекомендациями, подходит ко мне и мягко кладет руку мне на лопатки. – Оно. Скоро Волошина ответит за своё преступление.