Глава 8

Не отвечаю на объятье – стою, будто окаменевшая, руки опущены вдоль тела. Сумка сползает с плеча и с глухим стуком падает на пол.

Света отстраняется, ее сияющие от радости глаза сталкиваются с моими – ледяными, пустыми. Ее улыбка медленно гаснет, сменяясь настороженностью. Она поправляет на плече рюкзак и щурится:

- Ой, а ты в зал собралась, что ли?

Ее голос теряет трогательную пронзительность и звучит по-взрослому твердо.

Смотрю на неё и не понимаю, как в ней так искусно уживаются ласковая дочь и предательница?

- Как прошел день рождения у Виолетты?

Не свожу глаз с её лица. С тоской признаю, что не мелькает на нём ни удивления, ни страха – только легкая досада. Света чуть ведет бровью и слегка поджимает губы.

- Нормально.

Не отрицает, не оправдывается. Откладывает рюкзак на мягкий пуф и расстегивает молнию на парке. Она поняла, что я теперь тоже знаю.

- Нормально... – повторяю с ухмылкой, прислонившись к сводчатому проёму. Мой голос срывается на шепот. – Вы отмечали день рождения любовницы твоего отца, пока я дежурила у постели его умирающей матери. Это нормально?

- Не называй ее так, – морщится дочь. – Она не «любовница». Она прекрасный человек! Она помогла папе, когда он был на грани!

- Они любовники, Света. – Произношу это слово ровно, без криков. Но внутри медленно умираю. – Она украла у меня мужа. И дочь, как вижу.

Света вешает парку в шкаф, прикрывает дверцу и снова поворачивается ко мне.

- Украла? – она не морагет. – Вообще-то, они взрослые люди, мам. Они нашли друг в друге опору. Ты сама отгородилась от нас. Жила, как амёба какая-то! Тебя же ничего не волновало, кроме анализов бабули и её реабилитации! А со вторым её ударом просто вычеркнула нас! Что мы должны были делать? Тоже заболеть? Тоже умереть, чтобы ты наконец о нас вспомнила? – Она презрительно поджимает губы. И всё так же не отводит взгляда. – Пока ты выбрала похоронить себя у постели умирающей, папа выбрал жить, мам. И Вита – та, кто ему очень подходит. Они оба сильные личности, а не вечные жертвы. И да, я это понимаю. Я не ребенок, мама. Мне почти восемнадцать. Я вижу, кто делает папу счастливым. А кто – несчастным.

В ее голосе нет злости. Есть только холодный, жестокий, подростковый максимализм. И бесконечная снисходительность ко мне – слабой, бесформенной амёбе.

- Он должен был быть мужем, – парирую, хотя уже понимаю бессмысленность этого диалога. – А ты – дочерью.

- А ты – матерью... – бросает мне упреком, вздернув подбородок. – И женой. А я и так дочь, мам. Не только твоя.

- М-да...

Слово «только» – явно лишнее в этой фразе.

Не моя...

И как я это упустила?

- Как давно ты о них знаешь, Света?

- Да какая разница? – пытается пройти в гостиную, но я не даю ей этого сделать – преграждаю путь. Дочь возмущенно округляет глаза: – О-фи-геть!

- Для меня есть разница. – Дышать становится всё труднее, как будто вокруг меня не воздух – а облако горячего пара.

- Ты не отстанешь от меня, да? – фыркает. – Достаточно давно, чтобы понять, как я к этому отношусь. Довольна? Дай пройти, мне на курсы скоро бежать!

- Значит, ты выбрала сторону.

- Я на стороне здравого смысла.

- Ты на стороне любовницы твоего отца.

- Что ты заладила, а? Любовница, любовница! Вита – моя наставница. Она помогает мне, поддерживает меня, учит.

У меня перехватывает дыхание от этой чужеродной логики, подменившей сознание моей дочери.

- Учит, как оправдывать предательство красивыми словами? Ты вообще понимаешь, что она сделала?! Она же...

- Вот видишь! – она разводит руками, но говорит мягко, бархатно, и я четко вижу знакомые интонации и мимику, перенятые у ее «наставницы». – Ты сразу переходишь на оскорбления. Даже не пытаешься понять.

- Что понять, Света? Что мой муж и моя дочь все это время лгали мне? Эта женщина использовала меня. Ты хочешь стать психологом, помогать людями. Неужели ты не понимаешь мерзость её поступка?

- Мам, ты нам так совсем не помогаешь, ты в курсе? Я вот пытаюсь помочь тебе, объяснить! А ты… – она отступает к пуфу, опускается на него. Скрещивает руки на груди. – Ты выбираешь позицию жертвы. Тебе удобнее оставаться в своей травме, чем сделать сложный выбор и взять на себя ответственность за свои эмоции.

Я понимаю, что это бесполезно. Она говорит на языке, который полностью отрицает мою боль, переводя ее в разряд неверно проработанных чувств. Как будто я говорю не с дочерью, а с пособием по психологии.

- Когда ты стала такой циничной, Света?

- Я не циничная. Я говорю, как есть. А ты просто не готова слышать правду. Ты думаешь, нам было легко? Ты смотрела сквозь нас. Вообще перестала слышать. Ты была как та твоя старая тряпичная кукла, которая сидит в витрине и пустым взглядом смотрит сквозь стекло. Это было невыносимо. Папу было очень жалко. А Вита... – на её имени Света мягко щурится, уголки её губ ползут вверх. – Сходи к ней, мам. Она поможет тебе все это проработать. Принять. Осознание начинается с принятия ответственности, а не с бегства, мам.

И она косится на валяющуюся у меня под ногами сумку.

Невольно хмыкаю – звучит, как цитата из популярного психо-блога. А дочь – просветленный модный коуч.

- М-м-м, – мычу ошарашенно. – Даже так...

- Ага. Ты сейчас не в себе, мам. Выбираешь паттерн избегания. Классика. – Она как будто не замечает в моих словах горечи и иронии, качает головой с видом разочарованного эксперта. – Я понимаю, у тебя сработал триггер. Но вместо того, чтобы проработать травму, ты усугубляешь ее, разрушая то, что еще осталось. Твоя реальность сейчас искажена горем, ты не можешь адекватно оценивать ситуацию.

Она словно вошла в образ. Говорит так убедительно, что еще чуть-чуть – и я буду готова и сама проникнуться пониманием и жалостью к предателями.

У меня сработал триггер.

Им было плохо...

Но разве это оправдание?

Разве у предательства может быть в принципе оправдание?

Понимаю, что не хочу больше продолжать этот разговор. Он и так выжал из меня все силы. Отталкиваюсь от косяка, с трудом поднимаю свою спортивную сумку.

Иду к двери.

- Мам... Ну что ты, как малень...

- Замолчи, Света. – не оборачиваюсь. – Я не позволю тебе ранить меня дальше.

- Ну куда ты пойдешь? Мам! Ты же больная!

- Пусть тебя это больше не волнует, зайка.

Хочется согнуться пополам и завыть – но я делаю глубокий вдох и переступаю через порог своего дома.

В ушах вместо глухого стука подошвы ботинок – гулкое шипение пульса.

В груди – ноющее опустошение.

В машину сажусь на последнем издыхании.

- Едем? – деликатно спрашивает водитель и, дождавшись вялого кивка, заводит двигатель.