Глава 9

Олег Анатольевич все устроил. Как тогда, после гибели родителей. Он всегда создавал кокон безопасности вокруг тех, кого считал своими подопечными. И я, похоже, снова попала в их число.

- Билеты взял, буду у тебя завтра вечером.

- Спасибо, – шепчу я в трубку.

- И, Верочка, – мягко, почти по-отечески добавляет он. – Позвони, когда доедешь.

Вместо ответа киваю.

Он ждет несколько секунд и отключается.

А я смотрю на гаснущий экран телефона, пока тот не превращается в черное зеркало, отражающее мое уставшее лицо.

Дорога занимает вечность. Убаюканная мерным, аккуратным ходом премиального авто, я проваливаюсь в короткие, тревожные забытья, то и дело просыпаясь от стука собственного сердца или от голоса дочери, воскрешающего в ушах убийственное : «Ты была как амеба».

Темнеет.

Наконец, машина сворачивает с шоссе на заснеженную грунтовую дорогу. Фары выхватывают из тьмы могучие, заиндевевшие сосны, покачивающиеся на ветру. Воздух в салоне будто тоже становится другим – густым, морозным, пахнущим хвоей и льдом.

Ощущение, будто я на краю света.

- Приехали, – говорит водитель, мягко останавливаясь у деревянного двухэтажного дома-шале, похожего на спящего медведя. Темного, безмолвного, с нависшими снежными шапками на крыше.

Ни одного огонька вокруг.

Водитель, в обход инструкции, помогает мне дойти до крыльца, Терпеливо ждет, пока я попаду дрожащими руками в замок.

- Позвольте, - забирает ключ и открывает дверь любимого карельского дома моих родителей.

Мы с Димой здесь провели наш медовый месяц.

- Дальше я сама справлюсь, спасибо. – произношу ровно. – Езжайте.

Закрываю за ним дверь на массивную щеколду. Отправляю Олегу Анатольевичу обещанное сообщение.

И остаюсь одна в полной, оглушительной тишине.

Глаза, привыкшие к полумраку автомобиля, выхватывают из темноты очертания мебели, затянутой белыми простынями, словно это призраки прошлой жизни.

Прохожу в гостиную, к большому электрическому камину, который мы с Димой установили взамен настоящего, когда у нас родилась Света.

Вскоре первые язычки пламени начинают отбрасывать на стены гигантские, пляшущие тени. Я сижу на полу перед «огнем», закутавшись в теплый плед, и смотрю, как пожирают друг друга цифровые поленья.

И плачу.

Тихо, беззвучно.

Плачу над той семилетней девочкой, у которой в один миг рухнул весь мир. Которая сидела на чужой кухне в старой хрущевке, смотрела на серые обои, не понимая, почему вокруг неё в один миг появилось так много чужих людей.

Плачу над тем, что спустя тридцать лет снова оказалась в той же точке.

В полном одиночестве.

С рухнувшим миром.

Засыпаю там же, на полу, под треск полен и завывание ветра с Ладоги. Просто отключаюсь. Без сновидений.

Просыпаюсь от звона металла и резкого стука и не сразу понимаю, откуда он.

Замираю.

Слишком громко и настойчиво.

Доносится с сеней.

На ватных ногах бреду в прихожую, с удивлением обнаруживая, что там, снаружи – уже не ночь. И, судя по яркому солнцу – даже не раннее утро.

Сколько же я проспала?

- Вера, открывай! – слышу нетерпеливое рычание мужа. – Я знаю, что ты там.

Молчу.

И он тоже вдруг замолкает. Как будто, чувствует, что я рядом, всего лишь за дверью.

- Мы должны поговорить. Ты должна меня выслушать.

Он произносит это уже тише, мягче.

Умоляюще.

Я открываю.

Дима стоит на крыльце, красивый, статный. Брови сведены, голубые глаза на снежном фоне кажутся еще более пронзительными, чем обычно. Плечи дорогого кашемирового пальто припорошены снегом.

В глазах усталость, на лице – двухдневная щетина.

- Я чуть с ума не сошел, пока не понял, где ты. – Убирает в карман ключи, которыми безуспешно пытался открыть дверь. Косится на навес над крыльцом. – Датчики движения запустили камеры.

Невольно любуюсь: ему всё к лицу, даже растерянность и злость.

А он зол.

И растерян.

- Не впустишь? – вяло ухмыляется. Видно, что он очень устал.

Еще бы. Дорога до Карелии не близкая.

Смотрит, выжидает. Он не знает, что от меня ждать.

Слёз? Истерики?

Апатии?

Я никогда не любила скандалы.

Отступаю в сторону. Муж смахивает с плеч снег и проходит в дом.

- Вер, почему ты себя так ведешь? – разувается, идет в гостиную.

А я иду за ним.

Как шла за ним все эти годы, покорно, смиренно. Обеспечивая ему мощный тыл, пока он пробивался по карьерной лестнице. Не оскорбляя его своими деньгами – даря ему только любовь и слепую, безмерную поддержку. Ему было важно – добиться всего самому.

Мне было важно, чтобы он был счастлив.

- Ты так и будешь молчать, я не понимаю? – проводит рукой по щетине.

А ведь я на самом деле, не сказала ему ни слова с тех пор, как потеряла сознание в день поминок. Но мне больше не семь лет. И молчанка – не выход.

- Говори, что хотел, и уезжай. – скрещиваю руки на груди, чтобы он не заметил, как они дрожат.

- Ты едешь со мной.

- С тобой я теперь только развожусь.

Я вижу, как его передергивает от этой фразы.

- Вер, не говори ерунду, какой развод в твоем состоянии?

В моём состоянии... Господи, как же больно понимать, что я теперь для него всего лишь больная женщина. Обуза.

Что он не уходит только из чувства долга.

Как же больно понимать, что я мешаю ему быть счастливым.

- Почему ты приехал, Дима? – всё же голос предательски дрожит.

- Я приехал, потому что ты ведешь себя как сумасшедшая. Ты убежала из больницы, не предупредила, поругалась с ребенком... Света в истерике.

Упоминание имени дочери отдается резкой болью в ребрах.

- Света это переживёт. – Сдираю с дивана белый саван, бросаю на пол.

- Вер, не надо так.

- А как надо, Дим? – кусаю губы, чтобы не расплакаться. – Скажи мне, как надо?

Хочу выглядеть перед ним сильной, волевой, но не могу. Нет у меня сейчас ни силы, ни воли. Опускаюсь устало на диван.

Дима садится передо мной на колени. Хочет взять меня за руку, но я не позволяю – сжимаю кулаки что есть силы.

Ногти впиваются в ладони, и я концентрируюсь на этом ощущении, чтобы заглушить боль душевную.

Он молчит.

- Как ты мог нас предать, Дим?

Он болезненно морщится.

- Ты сама меня оттолкнула, Вера. Тебя ничего не волновало, кроме мамы!

- Не смей! – цежу сквозь стиснутые зубы, выставив вперед указательный палец. – Не смей использовать болезнь и смерть мамы, чтобы оправдать эту грязь, Дима. Это низко. Вместо того, чтобы бороться за неё вместе со мной, ты стал искать утешение на стороне! И не нашел никого лучше моего психотерапевта?! Это даже не измена, а какая-то изощренная жестокость!

Смотрю на него пристально. Не выдерживает, отводит взгляд.

- Я не оправдываюсь, Вера. Я пытаюсь объясниться. Тебя не было. Совсем. Перестала меня видеть, слышать. А она увидела. Услышала. Поняла, что я устал, что мне тоже было тяжело!

- Я сама пыталась выжить, Дима! – срываюсь на крик, оглушенная его словами. – Пыталась не сойти с ума от горя! Каждый день, наблюдая, как она тает, как ей больно! Пыталась убедить маму, что всё будет хорошо, видя в её глазах этот животный страх перед смертью! Она умирала - и понимала это! Я, черт возьми, понимала, что мы теряем её – и не могла с этим ничего поделать! А ты чего хотел? Чтобы я прыгала вокруг тебя с погремушками и развлекала? Ты взрослый мужчина! Ты должен был быть моей скалой!

- И я пытался – быть! – он вскакивает, начинает метаться по комнате. К камину. К столу. Обратно ко мне. И разносит по всей гостиной чужой запах, который отныне навсегда будет ассоциироваться во мне с предательством и от которого я убежала за сотни километров. – Пытался, бл*ть! Но ты отталкивала все мои попытки! Я сходил с ума от беспомощности!

- И это дало тебе право залезть в постель к той, кто должна была помогать мне справляться с горем? Которая знала обо мне всё? Каждую мою слабость, каждый страх? Вы что, смеялись надо мной вместе? Обсуждали, какая я невменяемая?

Меня тошнит от этой мысли. Картина их тайных встреч, шепотов за моей спиной, жалоб моего мужа моему же врачу.

Это чудовищно.

- Нет! Никогда! – он отшатывается, будто столкнувшись с невидимым препятствием.

- Это мерзко! – выдыхаю я. – А она была нанята за мои деньги, чтобы помочь мне пережить болезнь матери. И вместо этого она помогла тебе пережить меня. Гениально.

- Она помогала тебе. Вера, ты же до сих пор не свихнулась только благодаря Вите! Наш дом до сих пор похож на дом, благодаря Вите. Наша дочь...

- Замолчи! Хватит! – вскакиваю резко. В глазах темнеет. – Вита выжила меня из моей собственной семьи! Она заменила меня во всём! Как удобно, правда? Заменила Свете – мать, тебе – жену в постели! Со всех сторон ты в выигрыше. И без балласта в виде больной матери и депрессивной жены! И все об этом знали! Все смеялись за моей спиной! Все...

- Что за хрень ты несешь?!

- Катя мне всё рассказала!

- Вера, это ложь! Ты же знаешь Катю, она специально... – Он снова пытается до меня дотронуться, но я снова не позволяю. – Родная, поверь, никто... Твою ж мать, Вера, какого ты обо мне мнения?!

- Это уже неважно.

Ложусь спиной на угол большого деревянного столба посреди гостиной – опорную конструкцию, на которой по контуру висят рамки с кадрами из нашей жизни. Смотрю на них. Дима тоже смотрит...

- Я не готов тебя терять. – произносит надломано.

Что за лицемерие?

- Ты сейчас ничего не теряешь.

Сглатываю горечь.

Он переводит взгляд на меня, не понимая или делая вид, что не понимает, о чем я говорю. Он же не может быть настолько наивен, чтобы не осознавать – он потерял меня в ту минуту, когда утешился Виолеттой.

Не может быть настолько глуп, чтобы не видеть: это я потеряла всё...

- Уходи. – закрываю рот ладонью, чтобы заглушить собственный стон.

- Вер...

- Уходи, Дима! Уйди уже!– мелкая дрожь, которую я всё это время пыталась скрыть, прорывается наружу неудержимым ознобом. – Уйди!

Зубы стучат друг о друга.

Тошнит.

Держусь.

- Я не оставлю тебя в таком состоянии, – бросается ко мне.

Вздрагиваю. Рукой задеваю одну из фоторамок. Та падает на пол, стекло со звоном разбивается. Замираем, глядя на осколки прошлого под нашими ногами.

Как символично...

Дима первым прерывает молчание.

- Ты не поранилась? – и опять хочет дотянуться до меня.

- Не трогай меня. – шиплю, сцепив намертво челюсть. – Ты мне противен.

Он каменеет, будто я только что плеснула в него кислотой. Смотрит нахмуренно на свои руки, потом – на меня.

- Ладно. – будто капитулирует. – Хорошо.

Он медленно разворачивается на каблуках зимних ботинок и идет к выходу.

- Дима.

Оборачивается. Ловлю в его взгляде слабый проблеск надежды.

- Ключи оставь. И освободи дом от своего присутствия...

- Хм-м... – ухмыляется. В глазах – горечь.

На его лице происходит сложная работа. Гордость, обида, негодование. Он молча роется в кармане пальто, достает связку, вешает её на ключницу у двери. Металл стучит о дерево.

- Ты пропадешь без меня, Вера.

И уходит, громко хлопнув дверью.