Глава 22

— Мы пришли! — в коридоре голос мамы. — Катюша, ботиночки снимай аккуратно.

Сердце мое на секунду замирает. Я торопливо встаю, вытираю ладони о платье. Лицо — холодное, как маска. Надо собрать себя в кучу.

Катя влетает в комнату, щеки розовые, глаза сияют.

— Мам! Мы с бабуской на качеях катаись, а исе… — она останавливается, замечая Ярослава. — Папа! — кидается к нему с восторгом, — папа, а давай игать! В кухню.

Ярослав, сидевший с каменным лицом, расправляет плечи, чуть натягивает улыбку.

— Ну конечно, зайка. Что делать?

Катя тащит из комнаты миниатюрную кухню, расставляет нам кружки, чайник на плиту ставит. Все это она сносит в гостиную, шумно, с радостным энтузиазмом, как будто ее мир не раскололся.

— Маматька, идем! — зовет меня. — Будем цяй пить.

Я не хочу. Тело будто подморожено. Идти и играть в "семью", зная, что передо мной сидит человек, который с этой семьей поступил, как с ненужным пакетом из магазина — швырнул под дождь.

Но я иду. Потому что для Кати — это важно. Потому что если я сейчас откажусь, она тоже почувствует трещину.

— Папа, повей воду, — командует Катя.

— Уже кипятим, шеф, — смеется Ярослав, и в его голосе — все, за что я когда-то его любила. Тепло. Уверенность. Спокойствие.

Сажусь рядом, берусь за игрушечную чашку. Она такая маленькая, а пальцы у меня дрожат.

Я украдкой смотрю на него. Словно в первый раз. Как он двигается, как держит "чайник". Как смотрит на дочку. С любовью. Без фальши. И снова мысль: ну как? Как можно было спутать? Или не спутать — а просто захотеть? А сейчас прикрыться этим красивым перепутал?

Память, как сорвавшийся ящик с антресолей, высыпает обрывки.

Свадьба. Марина — моя "ангел‑хранитель".

Платье на ней — матовый голубой, словно в ткань замешали рассветный туман. Мы еще смеялись: "Будешь моим личным куском неба, вдруг вдруг дождь?" Она искала тот оттенок целый месяц, таскала образцы по салонам, прикладывала к цвету скатертей, к ленточкам на букетах. Хотела, чтобы фото выглядело "равномерно пастельным", как она говорила.

С самого утра Марина кружила вокруг меня, как шмель вокруг сахарной ваты.

— Держу шлейф, давай по ступенькам медленно, чтобы все успели ахнуть, — шептала и ловко собирала оборки, когда подъехал наш автомобиль.

Она даже умудрилась и его украсить в такой же пастельно-голубой.

В ЗАГСе именно она вытирала мне слезы и следила за макияжем. Без нее, этот день вообще не состоялся бы. Или мы просто расписались бы.

— Носик кверху, улыбку — на максимум, — командовала она, легонько постукивая пуховкой.

Помню, как в тесной гримерке ресторана Марина стояла на коленях, разглаживая подол моего платья теплой ладонью утюжка‑отпаривателя; как спорила с фотографом по расстановке гостей: "Декор — диагональю, иначе фон флоральной арки съест молодоженов".

Она же верстала макет приглашений: перья, золотая пудра, наши инициалы на прозрачном кальке; сама бегала в типографию проверять вырубку.

— "Ты самая счастливая сегодня, ты это заслужила", — дышала мне в волосы перед выходом к гостям, и от ее мятного шепота в груди вспыхивал фейерверк.

За весь день — ни единого скользящего взгляда к Ярославу.

На кадрах первого танца она стоит сбоку, держит мой букет, улыбается так широко, будто сама вступает в брак. На общем снимке “подружек невесты" Марина затянула нас полукругом, чтобы фатин лежал симметрично.

Она была старшей сестрой, свадебным генералом и нянькой в одном лице — человеком, которому я безоговорочно доверяла и свое платье, и самое важное "да" в жизни.

Потом беременность — Марина рядом, как запасное сердце.

Она возила меня на УЗИ, таскала термос с лимонным чаем, когда Яр не мог быть рядом. На родах стояла за дверью, стискивая мой телефон, словно оберег. Первая сообщила Ярославу: "Девочка. 3 200”

Потом крестины. Теплый сентябрь. В алтарном сумраке свечи делали воздух медовым. Катюша — крошка‑персик — дремала у Марины на руках, утопая в белом кружеве. Она держала ее так бережно, будто хрупкую фарфоровую куклу, и успокаивала.

— Смотри, ангелок, купель совсем не страшная.

Когда батюшка опустил ребенка в серебряную чашу, Марина еле заметно дрогнула. На тонком запястье прыгнула вена — вот сколько в ней было волнения. После обряда она укачивала Катю и подарила серебряную ложечку: "На счастье, сладкую жизнь и первый зубик".

Все смеялись — светло, по‑семейному, ни полутонов, ни тени ревности.

На первый день рождения мы снимали маленькое кафе с мятными стенами. Марина лично везла из мастерской мягкую развивающую книжку‑куб: странички из фетра, липучки‑цветы, мини‑лабиринт с пуговицей‑солнцем и крошечная шнуровка‑змейка.

— "Чтобы росла гением… а не как мы, простые двоечники", — хохотала она, протягивая пакет.

На групповом фото Марина держала именинницу под мышками, как воздушный шар, и чмокнула в пушистый вихор на макушке. Снимок получился идеальным треугольником: я слева, Ярослав справа, Катя — сияющая точка вершины, а за ее спиной лицо Марины — доброе, круглое, полностью открытое.

Ни дрожи, ни вытянутой шеи к Ярославу. Только девичья, безусловная нежность к нам троим.

Я сколько ее помню, она всегда рядом с нами была. Мы все втроем, веселые, родные. Никаких взглядов в его сторону. Никаких намеков. Не флиртовала. Не жаловалась. Не хвасталась. Просто была рядом. Всегда.

На всех праздниках. Неужели ждала момент? Или Яр привирает? Может, я после родов поправилась, с дочкой и тортами не стала уделять ему столько времени, что он повелся на первую, кто оказался рядом?

Да, я просила ее тогда привезти кое-что. Точнее, Марина сама предложила, что ей не сложно. Убедила, что Ярослав же занят, а ей хочется что-то для нас сделать. Неужели специально это сделала?

Надо с ней поговорить. Но наедине, не при всех. Выяснить все.

Перевожу взгляд на Ярослава, который сейчас, сидя на ковре, "наливает" чай кукле. Смеется, строит глазки Катюше, кивает ей, как будто в настоящем кафе. А я не могу.

Потому что эта сказка, что была у нас, уже не похожа на сказку — она без хэппи-энда.

Когда все это перевернулось? Когда рядом с нами сидела не подруга, а женщина, которая ждала своего часа? Почему я ничего не почувствовала? Не увидела? Или не захотела видеть?

Мне хочется разбить кукольную чашку, швырнуть ее в стену. Хочется вырваться из этого спектакля. Но Катя смотрит на нас так… как будто мы — семья. Как будто ничего не сломано.

— Маматька, кусна? — Катя смотрит внимательно, настороженно.

— Вкусный, доченька. Просто горячий очень.

Ярослав смотрит на меня в упор. Его глаза — напряженные, словно он видит, что во мне что-то обрушивается. Но не говорит ни слова. Только тянется к кукле.

— Доченька, а маме положим побольше сахара, чтобы она послаще улыбалась.

Катя хихикает и наливает еще "чай". А я сижу и думаю — как теперь жить, когда прошлое стало ложью, а настоящее — игрой?

Когда в нашей семье появилась трещина, в которую пролезла Марина? Когда мы были в больнице? Или все началось еще раньше?

Насколько виновата Марина? А может Яр сам ее к этому подтолкнул? В любом случае мне надо с ней поговорить и все выяснить.

— Яр, а кто тогда эта Анна? — шепчу ему.

— Я не знаю, — пожимает плечами, — но предполагаю, что это Марина.

— Марина?

— А кто еще?

— Зачем?

— Вероятно, чтобы поссорить нас. Создала фейк, чтобы ты поверила, что у меня любовница, — голос истощен, как бумажная салфетка, выкрученная до дыр. — Катюш, принеси нам салфетки. Попроси у бабушки.

— Хосо, — Катя убегает.

— Даш, не общайся с ней, — шепчет Ярослав. — Она двуличная, лживая сука. Она тебе не подруга. Не знаю, зачем так долго эту роль играла, но она меня подставила и тебя подставит.

Во мне поднимается волна тошнотворной жалости — к себе ли, к нему ли, не разберу.

— А если Анна это Марина? Тогда кто?

— Я не знаю. Но обязательно разберусь в этом. У меня есть знакомый айтишник. По ID аккаунта пробьем IP, оператора. Если это фейк из нашей квартиры или из офиса — все ясно. Если реальный человек — найду и приведу к тебе за руку.

Перспектива разоблачения холодит мне кожу, но внутри — странное облегчение: мы впервые смотрим в одну сторону, а не через прицел.

— Я просто не хочу больше жить в догадках, — признаюсь. — Каждая версия царапает изнутри.

— И не будешь, — тихо обещает Ярослав. — Я слишком поздно понял, что сомнение убивает быстрее, чем правда. Дай мне шанс расчистить этот мусор… и, если хочешь, потом уйдешь уже без вопросов.

Я киваю. Сердце колотится, как венчик в миксере, но впервые за недели не из ярости, а из надежды, что и правда можно открыть крышку — и разгрести, что там навалено.