Глава 7

Мое сообщение так и висит непрочитанным.

И я как-то глупо и унизительно жду от нее ответа.

Как будто я тут виновата во всем.

— Катюш, ты кашу будешь? — забираю дочку и вывожу из прохладной кухни, где все еще проветривается.

— Неа, хотю бинчики.

— Сейчас, я быстро уберу и напеку тебе. Хорошо?

Кивает.

Я машинально начинаю убирать кухню. Перемываю противни.

Виновата перед женщиной, конечно. Надо придумать, как исправить все можно. Может, еще один торт испечь?

Продуктов не хватит на второй торт. Надо ехать в магазин. А это собирать Катю, а до этого ее покормить. Это на час затянется. Потом пока выпеку, пока остынут, пока крем, украсить…

Присаживаюсь на пол, собираю бело-синие осколки от кружки.

Когда ездила на экскурсию, купила нам две коллекционные кружки. По вечерам часто садились и пили из них чай или кофе. В такие моменты именно из этих одинаковых парных кружек.

А сейчас одна из них разбилась. Как и мы. Не собрать ее больше. Не склеить так, чтобы не было видно, что случилось.

Пусть даже и случайно, но было же. Он был с другой женщиной. Касался ее, целовал, любил… Передергивает от мысли.

И в палец отдает резкой болью.

Кровь проступает тонкой линией на подушечке пальца.

— Ну, супер, — поднимаюсь и иду в ванную промыть.

Ключ в замке.

Щелчок.

Поворот.

Дверь.

Замираю. Дыхание перехватывает, и все внутри будто втягивается, как перед ударом.

Ярослав.

— Папатька!

— Привет, вишенка, — целует. — У тебя чего такие ноги холодные? Где твои носочки?

Я забыла их ей надеть…

Больница. Капельницы. Кашель изматывающий. Бессонные ночи с термометром.

Все разом перед глазами.

Я так замоталась со всем этим, что забыла о дочери.

— Холодина у вас тут!

Идет на кухню.

— Ёпт…

Заглядывает в ванную.

— Выходи, поговорить надо.

Уставший, невыспавшийся. Катя у него на руках, обнимает и прижимается к шее.

— Мне и так все понятно. Можешь ничего не объяснять.

— Я жду.

— Если ты за вещами, то собирайся и уходи.

— Я приехал поговорить.

— А я — нет.

— Так значит?

— Так. Значит.

— Хорошо.

Закрывает дверь.

О чем-то с Катей говорит. Я не вмешиваюсь. Пусть пообщаются. Сейчас мы уедем, когда еще увидятся. А им обоим это очень надо.

Не собираюсь ему говорить, что уезжаю. Он будет скорее всего против. А мне плевать.

Против его измены я тоже была бы против. Но меня никто не спрашивал. Почему я теперь должна отчитываться?!

Неспеша заклеиваю себе пластырем палец.

На самом деле жду, чтобы он скорее ушел.

Поговорить надо, согласна. Но сейчас все так живо и больно, что я только свою боль могу вываливать на него. Не хочу слушать его оправдания и прощения.

Я не готова к этому.

Но, когда выхожу, слышу, что он у Кати в комнате.

Иду и заглядываю к ним. На полу возле комода чемодан, в который он скидывает ее вещи.

— Ты что делаешь?

— Ты кажется не хотела говорить, — жестко напоминает мне.

Катя уже переодета в уличные штанишки и кофту. Прижимает любимого медведя.

— Ты куда ее вещи собираешься? Ты что творишь! — подбегаю и выхватываю у его чемодан.

— Катя едет со мной! — забирает назад ее вещи и захлопывает чемодан.

— Никуда она не поедет!

— Это и моя дочь тоже. Раз ты не хочешь говорить. значит я уйду. Но с ней. Я имею на нее прав не меньше, чем ты.

— О чем говорить?! — повышаю на него голос. — О чем ты хочешь говорить? О том, как…

— Не кричи при ребенке, — перебивает меня.

Берет за руку и выводит в коридор.

— Тебе надо врачу показаться.

— В смысле врачу?

— Психиатру, например. Я не оставлю с тобой ребенка! Ты чуть не спалила квартиру! У тебя дочка ходит одна по дому с открытыми окнами. Ребенок после болезни не одет, холодный весь, голодный.

— Не так все было!

— Не так? Я по фактам смотрю. Ты же не хочешь меня выслушать и услышать. У тебя факты. У меня тоже!

— Катюш, идем, поедешь пока со мной, — забирает чемодан и дочку.

— Ты что к ней ее повезешь? — встаю в дверях. — Нашу дочь непонятно…

— Мы поедем к моей маме. Поняла? — отодвигает меня.

— Я не отпущу. Ей там плохо будет! — обгоняю его и становлюсь в дверях.

— Какие лекарства ей нужно давать напиши, — отодвигает меня в сторону. И усилий особо не прилагает, но я не могу ничего сделать.

— Катюш, ты же не поедешь никуда, да? Ты же не хочешь?

— Я хатю с папай.

— А я?

— Ты не в себе, Даш, обувайся Катя. Я не отбираю у тебя ребенка, Даша. Я тоже хочу с ней побыть. А ты сходи к врачу.

— Я никуда ее не пущу, — выхватываю детскую обувь. — Ты не сделаешь этого.

— Ты дура?! — забирает детский ботиночек. — Чего ты кричишь при ней и пугаешь ее. Катюш, надевай куртку. Мы с мамой поговорим.

Берет меня за локоть и ведет в нашу спальню.

— Отпусти! Мне больно.

— Мне соседка звонила. Ты ночью чуть не спалила квартиру.

— Я просто уснула!

— Ты включила духовку и уснула! Это, мать твою, опасно. Ты в этом состоянии не можешь смотреть за ребёнком. Занимайся своими тортами, если это для тебя важнее. А Катя поедет со мной и будет в безопасности.

— Это случайность.

— Утром тоже случайность? Ребенок сам по себе. Ты сидишь вечно в этом телефоне. Окна раскрыты. Она после больницы и бегает на сквозняке без носков! Сама одета вон. Тебе вообще ребенок нужен?

— Скотина… — шепчу, губы дрожат. — Как ты смеешь такое говорить? Я… я её вынашивала! С угрозой выкидыша лежала на сохранении. Или когда я в больнице лежала, у тебя уже тогда были дела поважнее. С бабами развлекался? Иди туда, где ночевал, а нас оставь в покое.

— Дура ты! С себя вины не снимаю! Но я хочу, чтобы ты просто выслушала меня, а ты истеришь, бросаешься и споришь. Я боюсь оставлять с тобой дочку, когда придешь в себя и захочешь поговорить, тогда звони. И справку от врача принеси.

Разворачивается и берется за ручку двери.

— Я ее не отпущу! — кидаюсь на него с кулаками.

— Руки на меня поднимать не надо, — перехватывает и толкает на кровать. — Успокойся. Тебе надо одной побыть. В себя прийти. И, если не дура, то отпустишь дочь и не будешь истерить и пугать ее. Поняла?

— Дай ее обнять!

— Сиди тут. Не заставляй меня скорую тебе вызывать!

Катюша… моя…

— Ты этого не сделаешь!

— Надо будет, сделаю. Но ребенку с тобой опасно сейчас быть. Не пугай ее. Выйди и попрощайся спокойно. Иначе точно дочку больше не увидишь.

— Ненавижу тебя.

— Я верну ее через пару дней. Когда ты будешь вменяема. Не провожай нас. Не травмируй ее своим видом.

— Ей мама нужна, — подрываюсь за ним.

— Папа тоже.

— Я не пущу.

— Если ты сейчас выйдешь из комнаты и устроишь истерику, то я вызову скорую и полицию и за то, что ты натворила ночью, тебя заберут. Ты этого хочешь?

Я молчу.

Выходит и закрывает за собой дверь.

Это не мой муж. Не отец моей дочки.

Предатель. Холодный. Спокойный. Как будто ему плевать.

Оставляет меня одну в ледяной пустой квартире.

С разбитым сердцем, изрезанной душой и рваными нервами.

Он ушел и забрал с собой самое дорогое, что у меня было.