Эпилог

Три года спустя.

Первый рабочий день после декрета дается мне сложнее, чем я могла представить. Полная запись, горы бумажной работы, бесконечные вопросы от коллег о Лизе и, конечно, постоянное подспудное беспокойство о дочке в садике.

Я ловлю себя на том, что взгляд сам уплывает к телефону, к чату младшей группы, где тишина кажется и облегчением, и новой тревогой. «Молчит – значит, все хорошо? Или очень плохо?» – этот вопрос крутится в голове, как назойливая муха. Прекрасно знаю – воспитательница позвонит, если что-то случится.

Но эта рациональная мысль слабо успокаивает материнское сердце, привыкшее три года биться в унисон с другим, крошечным сердечком.

Весь день думаю о том, как там моя малышка.

Поела? Плакала? Поспала?

Подружилась ли хоть с кем-нибудь? Хотя в два годика они ничего не понимают в дружбе...

Каждая минута тянется невыносимо долго.

К концу дня голова просто гудит от усталости и информационной перегрузки. Закрываю глаза перед следующей, последней на сегодня, клиенткой, и уношусь мысленно в прошлое.

Через месяц после предложения Миша переехал в Краснодар, всё так же утверждая, что ему все равно, где проектировать, лишь бы был интернет.

Мы поженились спустя еще три месяца – в самый невозможный и волшебный из дней года – 31 декабря.

Через девять месяцев родилась наша доченька – очаровательная Лиза с папиными глазами и моим цветом волос, которую мы назвали в честь моей свекрови, Елизаветы Семеновны. Поначалу она приняла меня скептически и называла не иначе, как «рыжая ведьма, которая увезла от меня сына». Но я смогла найти к ней подход. Ведь, в конце концов, нам с ней нечего делить, и обе хотим одного и того же – чтобы Миша был счастлив.

А он – счастлив. И каждый день вот уже три года говорит об этом, обращаясь ко мне «моё счастье».

Ну, и конечно, рождение внучки окончательно смягчило сердце бабушки. И теперь она – частый гость в нашем доме.

И я счастлива. Бесконечно и бескомпромиссно.

Ах, да! Оля и Миша с первого дня знакомства нашли общий язык. И теперь мне не надо больше быть посредником между моими любимыми людьми.

Но я не скучала в декрете. Мне было чем заняться. Я активно развивала свой канал по психологии и со временем стала частым гостем на местном телевидении в качестве эксперта по семейным кризисам.

В дверь моего кабинета осторожно стучат.

- Войдите, – говорю громко, отрываясь от мыслей.

- Екатерина Валерьевна, девушка уже тут.

- Пусть войдет, – делаю глубокий вдох, настраиваясь на сеанс.

Дверь открывается, и в проеме показывается женщина. Высокая, привлекательная, но бледная и потухшая. Плечи чуть сутулятся. В дорогом, но слегка помятом костюме, с безупречным макияжем, который, впрочем, не способен скрыть от меня глубокой усталости в глазах и легкой дрожи в руках, сжимающих кожаную сумку.

Она проходит вперед, останавливается в шаге от кресла, оглядывая кабинет беглым, нервным взглядом, а я подмечаю, как её взгляд задерживается на моих дипломах и сертификатах, развешанных на стене: «Клиническая психология», «Семейная терапия», «Гештальт-консультант»...

Через секунду её глаза скользят уже по мне – профессиональный костюм, собранные в аккуратный узел волосы, уверенная поза за столом – и не задерживаются. Она не узнает меня. Для нее я просто «психолог Екатерина Валерьевна Селезнева.

Я же узнаю ее мгновенно.

Эта женщина навсегда врезалась в мою память не только как символ прошлой боли, но и как поворотный пункт в моей жизни. Сердце на мгновение сжимается, старая рана колет в ребрах – не болью, а скорее холодным удивлением перед игрой судьбы. Я делаю глубокий вдох, включая профессиональный режим.

«Проходите, садитесь», – звучит в ушах её голосом с горьковатой иронией.

- Добрый вечер, – сейчас же её голос звучит натянуто-вежливо, но в нем слышится знакомая снисходительность, словно она делает мне одолжение, просто находясь здесь. – Я записалась на консультацию к психологу. К Екатерине Валерьевне. Это вы?

- Да, это я. Екатерина Валерьевна. Проходите, пожалуйста, садитесь, – я указываю на кресло напротив, стараясь, чтобы мой голос оставался ровным, профессионально-нейтральным. Внутри бушуют волны – отголоски прошлого, материнская тревога за Лизу, усталость, – но ничто из этого не просачивается наружу.

Лида садится, изящно поправив юбку. Она пытается держать марку, но ее нервозность выдают мелкие движения: она то перебирает ручку сумки, то поправляет идеально уложенные волосы, то нервно проводит пальцем по краю стола.

- Чем я могу вам помочь? – спрашиваю я малодушно, открывая блокнот. Хотя уже знаю, что не смогу с ней работать.

Лида закусывает губу. Ее напускная уверенность трещит по швам.

- Мне… мне нужна поддержка, – выдыхает она, избегая моего взгляда. – Это же центр поддержки? В буклете так было написано. Просто… мне не с кем поговорить. Не осталось никого. Подруг… – Она горько усмехается. – Ну, вы понимаете… Они все как-то… Отвернулись. После того как… – Она неопределенно дергает рукой, словно отмахиваясь от роя неприятных воспоминаний. – Я пыталась строить свою жизнь. Искать счастья. Но… все как-то не сложилось. Один за другим.

Она говорит общими фразами, но между строк читается все, что она не озвучивает.

Разведенная женщина, кризис, страх одиночества.

Уводила мужей даже у подруг.

Итог был предсказуем. Одиночество. Пустота. Недоверие.

- Я же должна была как-то строить свою жизнь... – звучит жалкое оправдание собственной подлости.

- А дети? – спрашиваю я осторожно, хотя уже догадывалась.

Ее лицо искажается гримасой настоящей боли и злости.

- Дети! – Она почти выкрикивает это слово. – Отобрал! Мой бывший муж. И суд… этот идиотский суд! – Ее голос срывается. – Они встали на его сторону! Сказали, что я… Что я безответственная мать. Что мой образ жизни… аморальный. Что я не смогу дать им стабильности, ничего хорошего! – Слезы, настоящие, горькие слезы, брызжут из ее глаз, смывая часть безупречного макияжа. Она резко вытирает их тыльной стороной ладони, словно злясь на свою слабость. – Они мои дети! Мои! А он… Он просто мстит! Потому что я разлюбила!

Она замолкает, тяжело дыша. В кабинете виснет тягостная тишина, нарушаемая только ее прерывистыми всхлипами. Я смотрю на нее. На эту женщину, которую когда-то назвали при мне Солнцем. Теперь она была сломленной, потерянной, одинокой. В ее глазах читалась не только боль от потери детей, но и глубочайшее, всепоглощающее одиночество человека, который сжег все мосты и остался на пепелище собственной жизни. В ней не было ни капли той снисходительной уверенности, с которой она смотрела на меня тогда, во время снегопада, неуверенно выглядывающей из-за спины Игоря.

«А твоя Катя у меня на приеме была!»

Игорь... Я будто сто лет не произносила его имени. Оно для меня теперь ничего не значит. Оно – как погода в чужом городе. С того дня, как он тогда ушел, я только однажды, года полтора назад, мельком заметила его в торговом центре – он был один, с пустым взглядом, и я даже не уверена, узнал ли он меня...

Прошлое колыхнулось внутри – старая обида, горечь предательства. Но рядом с этим возникает нечто другое. Не жалость даже. Скорее, холодное осознание цены, которую они оба – и Игорь, и Лида, – заплатили за свои выборы. И огромная, безмерная благодарность судьбе за мои собственные – за Мишу, за Лизу, за этот кабинет, где я могла быть сильной для других, потому что сама обрела опору.

- Лидия Петровна, – говорю я тихо, подглядев ее отчество в свои записях. Твердо и намеренно использую ее имя и отчество. Она вздрагивает, наконец поднимая на меня заплаканные глаза. В них мелькает что-то – может быть, смутное воспоминание? Но нет, она все еще не узнает меня. – Я понимаю, насколько тяжела ваша ситуация. Потерять детей – невыносимая боль. Чувствовать себя одинокой и отвергнутой – очень тяжело.

Она кивает, жадно ловя слова поддержки, которых ей так не хватает.

- Однако, – я продолжаю, глядя ей прямо в глаза, – я не смогу быть вашим терапевтом.

Она замирает, пораженная.

- Почему?! – вырывается у нее.

- Между нами существует личная история, – говорю я спокойно. – Значимая для меня. Которая делает невозможным сохранение необходимой для терапии профессиональной дистанции и объективности. Моя личная вовлеченность помешает мне помочь вам эффективно. Это было бы неэтично по отношению к вам. – Я беру в руки визитницу и достаю карточку коллеги – опытного, беспристрастного специалиста. – Я могу порекомендовать вам очень хорошего психолога, специализирующегося на кризисных семейных ситуациях и работе с горем. Она объективна и очень профессиональна. – Я протягиваю ей карточку.

Лида машинально берет ее, не глядя. Она смотрит на меня теперь с растерянностью и… нарастающим любопытством. Личная история? Она вглядывается в мое лицо, силясь вспомнить, понять. И вдруг – тень узнавания мелькает в ее широко раскрытых глазах. Они становятся огромными, полными шока и стыда.

- Вы… – шепчет она. – Это… Вы? Та… Из поликлиники? Его… – Она не выговаривает имя Игоря. – Катя. Та Катя.

Я просто киваю. Молча. Ничего не добавляя. Не нужно.

Краска стыда заливает ее лицо. Она вскакивает с кресла, словно оно ее обожгло. Роняет карточку. Хватает сумку, неловко сгребая её в охапку.

– Это, бл*ть, что за матрица?! – выкрикивает в сердцах. – Из всех психологов в городе попасть именно к той, у кого я тоже... Я… я поняла. Извините. Я… я пойду.

Она почти выбегает из кабинета, не оглядываясь, оставив после себя тяжелый шлейф духов и такую же тяжелую атмосферу невысказанного стыда и краха.

Я сижу неподвижно еще несколько минут, глядя на пустое кресло. Гул в голове стихает. Остается лишь странное ощущение завершенности. Круг замкнулся. Призрак прошлого явился, был узнан и изгнан.

Не мной – самой жизнью, самой логикой ее выбора.

Встряхнув головой, поднимаюсь с места и начинаю собираться. Время идти за Лизой. За своим настоящим.

За своим счастьем, которое не строилось на обломках чужого.

Конец .