Глава 20

С дороги я ложусь спать вместе с Сашкой. Вернее, она первая вырубается за рисованием. У неё такое бывает: лежит на кровати, что-то делает, потом как будто кто-то кнопку переключил, и она уже дрыхнет. Так что я пристраиваюсь рядом, закрываю глаза и под мирное дыхание дочери засыпаю следом.

Будит меня тоже Санька прыжками по кровати. Стоит на коленках, трясёт матрас, размахивая фломастером, чего-то бормочет. В фею и волшебную палочку, что ли, играет.

– Сашка, – стону, – дай поспать.

– Конечно, мамочка, прости, – тут же соглашается, но, просидев пару минут относительно спокойно, снова срывается в игру.

Переворачиваюсь с бока на спину, зеваю, смотрю на потолок, где по периметру натянута светодиодная разноцветная лента. За окном первые сумерки; сколько же мы проспали? Глеба не слышно. Чем-то занят или тоже спит?

Слегка потягиваюсь, разминая затёкшие мышцы. Как же хорошо дома. И на душе хорошо.

Люблю Глеба. Он любит меня. Всё как и прежде. Скоро у нас родится малыш. А остальное… с остальным разберёмся.

Хватаю Сашку и начинаю щекотать. Девочка моя хихикает, изображает, что уворачивается, но, на самом деле, подставляет бока и хохочет ещё громче.

– Мам? – внезапно замирает на мне.

Я аккуратно перекатываю её на бок, чтобы на живот не давила.

– Мам, папа не говорит, что у тебя за болезнь была. Только что тошнило сильно. Это же не смертельно?

– М-м-м, нет, солнышко.

По-хорошему надо Сашке рассказать, но не сейчас. Чуть позже. После того, как сделаю первый скрининг и сдам анализы. Срок ещё небольшой.

Бездумно поглаживаю живот: надеюсь, с малышом всё будет хорошо и моё нервное состояние последних недель никак не отразится на ребёнке.

– Не переживай, Саня, со мной всё-всё будет хорошо.

Мы какое-то время обнимаемся, а потом я встаю, чтобы спуститься вниз, но прежде чем выйти из комнаты, выглядываю в окно.

Во дворе Глеб, чинит Сашкины качели. Поменял верёвки, сейчас подтягивает крепления.

– Папа там порядок наводит, – говорю дочери.

– Где? – тут же подскакивает ко мне. – Ого! Класс! Я пойду погуляю! Можно?

– Конечно, после того, как поешь.

– Но я не хочу, – упрямится, чуть ли ножкой не притоптывая.

– Пара бутербродов с сыром и чай, позже будем ужинать. Договор?

Поднимаю раскрытую ладонь перед ней.

– Договор! – даёт пять и убегает вперёд меня.

Накормив дочь, стою у окна на кухне, облокотившись на столешницу и дожёвывая свой бутерброд. Наблюдаю за Саней и Глебом, резвящимся за стеклом. Тот её раскачивает довольно высоко, у меня аж сердце в пятки, слегка напрягает, что у качелей нет спинки, простая досочка на верёвочках. Умом осознаю, что ожидать от дочери чинного качания в шезлонге не приходится. Саша, как и любой современный ребёнок, любит летящий в открытый от восторга рот ветер и пощекотать нервы.

Глеб оборачивается и наши взгляды встречаются. На его губах улыбка. Он вопросительно приподнимает брови, а я киваю. Молчаливый обмен знаками заканчивается его приходом в дом.

– Сашка погуляет ещё. Вечер сегодня тёплый, – говорит, появляясь в гостиной.

Я киваю.

– Чай будешь?

– Не откажусь.

– Чёрный, зеленый, каркаде?

– Вот это сервис, – практически присвистывает. – Зелёный давай.

Пока завариваю ему молочный улун с молоком, думаю, что ценители этого сорта, наверняка, бы скривились в ужасе от такого самовольства, но в нашей семье пить его любят именно в таком исполнении.

– Поговорим, пока Сашка гуляет?

Глеб подходит сзади, целует позвонки на изгибе шеи. Мурашки бегут врассыпную, и я киваю сдержано.

– Давай.

Не понимаю, почему боюсь этого разговора. Возможно оттого, что долгое время считала Глеба виноватым. Хотя он, конечно, виноват. В том, что скрывал это от меня. И я виновата тоже. Что сразу не пришла к нему за объяснениями.

Муж забирает из моих рук кружку и тянет меня на диван, кивает, чтобы присела. Сам опускается на низкий столик напротив.

– Сядь рядом, – похлопываю по дивану.

– Не бойся, не сломаю я твой драгоценный столик.

– Нет, просто сядь рядом. Мне так… спокойнее, – пожимаю плечами, не в силах найти более подходящее слово.

Глеб перемещается, и я ныряю ему под руку. Так реально спокойнее. Выдыхаю, смотрю на крепкие длинные пальцы, обхватившие кружку. Костяшки слегка побелели. Глеб, думая с чего начать рассказ, видимо, рассердился.

Ему не нравится ситуация. Нет, не я и мои вопросы, а вся ситуация в целом. И, вероятно, то, что отец вынудил его так поступить, а потом ещё и скрывать правду от семьи.

Не тороплю его, жду пока соберётся с мыслями.

– Отец мой не был святым, как понимаешь, – со вздохом произносит. – То, что он погуливал от матери я ещё лет в пятнадцать осознал. Видел его с любовницей, когда мы к дяде Грише как-то вдвоём ездили, но предпочёл об этом забыть. Позже, уже работая в фирме, знал о его связях. Романами их язык не поворачивается назвать. Роман – это что-то долгоиграющее, а там… интрижки, словом. Так вот и вышло, что долгоиграющее у него только с Ольгой было.

– С мамой Насти?

– Да, с ней. Я подробностей не знаю. Сколько они встречались, где познакомились. Это без понятия. Но данное увлечение заимело последствия в виде ребёнка.

Жую губу задумчиво.

– Может, у него любовь под конец жизни случилась. Слышала, у некоторых мужчин так бывает.

Глеб усмехается.

– Только не у отца. Он говорил, что даже денег ей на аборт предлагал, но Ольга отказалась. Потом они какое-то время не общались. Потом она начала ему позванивать: попрекала чем могла. В итоге после её родов он смирился. Но… признать дочь не мог. Не знаю, что у них там за разговор был. Может, Оля пригрозила, что к матери пойдёт, а отец ей сказал, что она, конечно, может сходить, но никакого выгодного эффекта от этого ждать нет смысла. Мать бы её выставила. Да и сейчас, если о Насте узнает, сделает всё, чтобы той ничего не досталось. А отец посчитал, что ребёнка стоит обеспечить надёжным тылом, и обратился ко мне.

Мне сложно понять логику взрослого мужчины, решившего навесить на сына обязательства по поддержке незаконнорождённого ребёнка. Только больше всего в этой истории мне жалко Настю. Девочка ведь ни в чём не виновата.

– Обратился, значит, ну-ну, – качаю головой, – и ты сразу согласился?

– Нет, конечно. Он меня несколько месяцев уговаривал. Болезнью своей тыкал. И Ольгиными проблемами.