Глава 21

Глеб смотрит куда-то в даль, видимо, вспоминает. На лице спокойствие, но, понимаю, что приятного в ситуации мало. Он просто за прошедшие годы смирился с навязанной миссией.

– А у неё что? У Ольги этой. Какие проблемы?

Пожимает плечами.

– У неё случилось осложнение на сердце в родах и пришлось чуть ли не реанимировать со слов отца. Диагноза я не знаю, как понимаешь.

– Какой кошмар.

– Оказалось, что иметь детей ей было категорически противопоказано, но она всё-таки залетела и пошла на риск.

– Очень хотела ребёночка, наверное.

Тут я могу её понять, но Глеб усмехается: у него иное видение ситуации.

– Или денег обеспеченного мужика очень хотела, – поправляет.

Мой муж не склонен к цинизму, не замечала, но от фразы веет холодом, будто от копилки с железными монетами.

– Глеб, – смотрю на него с укором, – как ты так можешь говорить. Дети – не игрушки.

Он улыбается и шепчет, что я наивная. Пусть лучше буду наивной, чем чёрствой. Да, бывает ошибаюсь в людях, но выглядывать кругом предательство и подставы тоже так себе перспективы. Это ж жизнь в постоянном стрессе.

Хотя будь я пожёстче и решительнее, этот разговор состоялся бы гораздо раньше.

– Для кого-то способ обеспечить себе будущее. За счёт ребёнка, – поясняет Глеб. – Да, конечно, не все согласятся признать и финансировать внебрачного отпрыска, но как правило… как правило идут навстречу, чтоб уж совершенными подлецами не выглядеть. Вот и отец… пошёл.

– Угу, пошёл… через тебя, – киваю многозначительно.

Вспоминаю район, в который ездила. Обычный спальник, даже не новостройка. Дом-корабль. Ничего элитного. Мы тоже не в бизнес классе живём, но в добротном новом комплексе с отличным видом на Финский Залив. Квартиры тут стоят прилично. При желании мы могли бы из комфорта в бизнес перебраться, но пока район нас устраивает, да и соседи хорошие, до дачи близко и работы. Может, когда Сашка окончит началку, о переезде подумаем, но определённо не сейчас.

– Не знаю, она живёт в стандартном типовом доме, – говорю то, что на уме, – что-то не похоже, чтобы она обеспечивала себе будущее. Если б так и было, можно было ожидать микрорайона пошикарнее, ну или хотя бы новее и с закрытым двором.

– Живёт только потому, что отец так решил, и получает она фиксированную сумму, иногда, правда, пытается вытрясти что-то дополнительно. Порой ей это удаётся. Ольга та ещё манипуляторша и мастерски давит на жалость, прикрываясь потребностями дочери.

– Понятно.

– Милая моя Мила, ты наивно смотришь на ситуацию.

– Хватит мне тыкать моей наивностью, – слегка раздражаюсь и отмахиваюсь от руки Глеба, когда он пытается крепче меня обнять. – Если стану такой же рациональной и жёсткой, как ты, возненавидишь меня в тот же миг.

– Исключено.

– Нет. Скажешь, я не в эту девушку влюблялся. Пожалуйста, дай мне остаться собой.

– Мила, да разве не даю? За тебя страшно. Воспользуется кто-нибудь твоей доверчивостью.

Стискиваю зубы, не говорить же ему, что уже воспользовались. Так что я тяжело сглатываю и возвращаю тему в старое русло. Как-то не вовремя я стала ключевой фигурой переметнувшегося в сторону разговора.

– А девочка? Настя? Она чем обеспечена?

– Есть квартира, где она – единственная собственница. Получит её, достигнув совершеннолетия. Счёт в банке имеется, я его регулярно пополняю и распоряжаюсь средствами, если экономическая ситуация меняется, чтобы минимизировать потери и уменьшить влияние инфляции. Ну и ежемесячные выплаты, индексируемые в зависимости от финансовой ситуации в мире, Ольга на Настю получает.

– Как… сухо…

– А чего ты хотела? Радужных историй, как мы будем дружить семьями? Всё останется, как и прежде.

– Но она твоя сестра!

– Ей пять лет, Мила. Она ребёнок. И воспринимаю её, как ребёнка. Чужого ребёнка.

– Ребёнка отца.

– И что? Отца, который то просил, то приказывал, то угрожал наследства лишить, из бизнеса выгнать, потом давил на жалость и в итоге додавил? Этого отца?

Да, свёкор мой не был лёгким человеком. Пётр Михайлович, новый муж матери Глеба, совершенно другой. Мягче, более понимающий. С отцом Глеба я постоянно находилась в напряжении, ходила, вытянувшись в струнку. Он не был деспотичным директором, но, бывало, стоило ему бросить взгляд, весь офис начинал работать в десять раз усерднее и продуктивнее.

– Родителей не выбирают, – бормочу, – и Настя не выбирала твоя.

– Ой мягкая ты, Мила… мягкосердечная. – Наклоняется и целует в макушку. – За это и полюбил.

Вздыхаю и, наконец, позволяю себе расслабиться в его объятьях. Главное – он любит меня и не предавал, с остальным разберёмся.

– Ну а мать почему, как ты считаешь, Настю всего лишит?

– Лишила бы, если б она была записана на отца. Между ними соглашение юридическое существовало насчёт распоряжения средств. Отец-то мой строил бизнес на деньги деда материного. Вот семья и подстраховалась.

– Так он давно уже те средства преумножил.

– Не важно… Она бы всё забрала на себя: фирмы, счета, имущество, и наследникам отца ничего бы не досталось.

– И тебе? – удивлённо приподнимаю брови.

– Ну мне бы она что-то оставила, я всё-таки её сын. К тому же у меня уже свой бизнес имеется. А с «Ассист-Вент» точно пришлось бы распрощаться. На какое-то время. – Выдыхает чуть раздражённо. – Так что я призван проконтролировать, чтобы ребёнок не был брошен и не остался круглой сиротой, в случае если болезнь Ольги обострится.

– И, если она, не дай-то бог, обострится, что ж… ты будешь матери говорить, что у тебя внебрачная дочь? – аж приподнимаюсь от шока.

– Придётся… наверное.

– А мне бы ты чего тогда рассказал?

– То же, что и сейчас.

– А раньше почему молчал? – в моей голове сумбур.

Глеб долго смотрит в пространство перед собой.

– Моя ошибка, – выдаёт чуть хрипло и с толикой досады.

– Да…

– Я и так прокололся, когда Лике стало известно о «моей внебрачной дочери», а тебе нет. Вот она и растрепала. Это ещё всей правды не знает, – добавляет со злым смешком.

– Лика меня предупредить хотела, чтобы я тебе не доверяла.

– Ой, не строй из неё святую, – Глеб усмехается, накручивая прядь моих волос на указательный палец. – Мне кажется, я знаю, кто подкинул нижнее бельё в мой карман.

– Ой-й-й, – опускаю взгляд, всё становится очевиднее.

Сейчас думаю, почему с самого начала этот ребус не решила, ведь всё было очевидно.

– Даже устраивать игры в «Золушку» нет смысла, – продолжает тем временем Глеб.

– В «Золушку»?

– Ага, мелькнула идея, дать Лике примерить стринги перед всем офисом, посмотреть, подойдут ли. Объявлю в общей рассылке, что ищем сбежавшую с корпоратива Золушку, забывшую своё нижнее бельё в пиджаке одного из сотрудников. А потом ей приказ об увольнении под нос сунуть. Но сейчас уже не вижу смысла в лишних представлениях. Полюбовно расстанемся и точка.

– Да уж… не стоит.

Но ситуация, конечно, забавная. Начинаю хихикать чуть нервно. От рассказа Глеба голова кругом. Надо как-то разложить информацию по полкам. Подумать, что делать с Настей. В отличие от Глеба я бы не стала дистанцироваться от ребёнка. От Ольги, пожалуйста, а девочка ни в чём не виновата. Это сейчас она малышка, но скоро подрастёт и начнёт задавать вопросы.

– Глеб, надо подумать, как поступить с Настей, – начинаю про то, о чём размышляю.

– А что думать? Оставим, как есть.

– Оставить, как есть, не получится, – произношу с сожалением. – Если Оля такая, какой ты её считаешь, только представь, что она наговорит дочери, когда та подрастёт. Настя должна узнать правду и воспринимать тебя, как брата, а не выплачивающего алименты непутёвого отца.

Глеб не возражает пока, вижу, что задумался над моими словами. Так, глядишь, мы вместе выход и найдём.

Добавить ничего не успеваю, потому что в этот миг в дом стремительно залетает Сашка, мчится к лестнице прямо в куртке и сапогах. Мы с Глебом переглядываемся.

– Эй, красавица, – окликаю, – а одежду снять?

Без слов разворачивается и возвращается в прихожую. Слышу, как обувь со стуком падает на пол, куртка с шелестом бросается на кушетку, а не вешается на крючок.

Никак это не комментирую, лишь спрашиваю:

– Ужинать будешь?

– Не хочу, – даже не смотрит на меня.

– Саня? – снова зову.

Дочка останавливается и выдаёт с недовольством:

– Что?

– Что-то случилось?

Она мнётся.

– С качелей упала. Я полежу.

– Боже… сильно упала? – вскакиваю. – Головой ударилась? Спиной?

– Нет, ничем я не ударилась. На попу упала. Всё нормально. Я устала, – повторяет и убегает к себе.

Оглядываюсь на Глеба.

– Оставь её на время, я в её возрасте тоже неудачи переживал с трудом, – держит меня за запястье.

– Снял бы ты эти качели, а не чинил, – говорю с нажимом.

– Мила, ничего страшного. Кто из нас в детстве не падал.

– Я не падала.

– Ты просто не помнишь.

– Нет, я, правда, не падала.

– Так тебе и поверил.

Глеб встаёт, накрывает ладонью правую сторону моей головы и тянет на себя, чтобы поцеловать в висок.

Какое-то время спустя я всё-таки поднимаюсь к дочери, чтобы замотивировать её поужинать. На душе не спокойно, когда ребёнок не накормлен. Стучу в дверь – я всегда так делаю, как написано в умных книжках про возрастную психологию: в как-то момент надо прекращать врываться к детям в комнаты без стука.

Но за дверью тишина.

Жду несколько секунд и приоткрываю её, ожидая увидеть Сашу заснувшей. Я, конечно, из той породы матерей, что даже к семилетке по ночам могут прокрасться, чтобы проверить, дышит ли ребёнок.

В комнате темно, прохожу вперёд и щёлкаю детским ночником, мы его покупали, когда дочери и годика не было. Потом в какой-то момент он переехал из городской квартиры на дачу, так тут и остался. По потолку рассыпаются тусклые звёзды, а я смотрю на кровать и глазам не верю.

Пустая!

В комнате никого.

Ступор проходит очень быстро. Стремительно иду в ванную, потом заглядываю в нашу с Глебом спальню. Дочери не нахожу.

Начинаю дышать рвано и коротко – это паника.

– Саша! – ору во все лёгкие. – Саша?!

Но вместо Саши, обернувшись, натыкаюсь на Глеба, поднявшегося на второй этаж.

– Мила…

– Саша пропала, – перебиваю его и вымучено хнычу: – Её нигде нет!