Глава 1. Собеседование с дьяволом, или Как я чуть не задушила гения шарфом

Офис Кирилла Гордеева располагался в бывшей шоколадной фабрике на «Красном Октябре».

Это было модно. Дорого. И безумно неудобно.

Здание стояло прямо на набережной, между рекой и новостройками, которые лепились друг к другу, как селёдки в бочке. Внутри вечно пахло какао-бобами — приторно-сладкий запах, который сначала кажется приятным, а через час начинает вызывать тошноту. Потолки были такими низкими, что я, при своём скромных ста семидесяти двух сантиметрах, чувствовала себя Гулливером в стране лилипутов. Казалось, ещё чуть-чуть — и я пробью головой подвесной потолок и устрою локальный апокалипсис.

Я вошла в здание за десять минут до назначенного времени. Специально приехала раньше, чтобы перевести дух, поправить макияж, успокоить сердце, которое колотилось где-то в районе горла. Но навигатор в телефоне врал безбожно, таксист высадил меня не у того подъезда, и я пробежала три квартала на каблуках, рискуя свернуть шею и опозориться перед охраной.

Секундная стрелка на моих ручных часах дрожала, отмеряя последние мгновения спокойной жизни. Часы были старыми — Casio, купленные ещё в институте на последние стипендиальные. Андрей считал, что «женщине не нужны дорогие часы, она сама — украшение». Тогда я не спорила. Сейчас я думала: «Какой же ты был идиот, Снежана. Украшение — это то, что вешают на ёлку. А потом снимают и убирают в коробку до следующего года».

На мне был строгий чёрный костюм. Я сшила его год назад для ужина с партнёрами Андрея. Тогда я потратила три ночи, подгоняя каждую строчку, каждую вытачку, чтобы сидело идеально. Андрей посмотрел, сказал: «Неплохо. Но для такого случая лучше было купить что-то готовое. Prada, например». Я надела костюм, поехала на ужин, чувствуя себя самозванкой. Никто не заметил, что это ручная работа. Никто не спросил: «Снежана, это вы сшили?». Потому что я была не «Снежана-дизайнер». Я была «жена Соболева».

Сегодня этот костюм сидел на мне по-другому. Я похудела за последние месяцы — на пять килограммов, может, на семь. Стресс, бессонница, бесконечные скандалы. Лицо осунулось, скулы стали острее, ключицы выпирали из выреза блузки. Раньше я переживала из-за лишнего веса — «формы уже не те», как говорил Андрей. Теперь я смотрела на своё отражение и видела не худобу. Я видела трансформацию. Гусеница сбросила кокон.

Блузка — белая, из тонкого итальянского льна — была единственной вещью, которую я купила не в масс-маркете за последние три года. Я нашла её на распродаже в «ЦУМе», когда ездила заказывать ткань для Андреева костюма. Она стоила бешеных денег — для меня, во всяком случае. Я тогда долго крутила её в руках, гладила шёлк, вдыхала запах дорогого магазина. И купила. Сказала себе: «Это тебе, Снежана. Не жене Соболева. Тебе». Андрей потом спросил, сколько стоила блузка, и поморщился: «Дороговато для твоего статуса, но ладно». Для моего статуса. Статуса домашней хозяйки.

Туфли — чёрные, на среднем каблуке — были единственным, что осталось от моей прошлой жизни. Туфли были итальянскими, ручная работа, кожа мягкая, как масло. Я носила их только по особым случаям. И сегодняшний день был особым. Возможно, самым особым в моей жизни.

Я подошла к дверям офиса, глубоко вздохнула и толкнула стеклянную дверь.

Приёмная оказалась такой же — стильной и холодной. Белые стены, белый потолок, белый пол. Мебель из оргстекла, которая, кажется, была создана специально, чтобы на ней было неудобно сидеть. На стенах — абстрактные картины, в которых я, напрягая зрение, пыталась разглядеть хоть какой-то смысл. И тишина. Такая же тяжёлая, как в моей спальне сегодня утром.

Я почувствовала себя пробиркой в лаборатории сумасшедшего учёного. Сейчас появится человек в белом халате и начнёт капать в меня реактивы.

Секретарша — девушка лет двадцати пяти, с идеальным бобом цвета воронова крыла и лицом, которое явно видело лучшие времена (и лучших кандидатов) — окинула меня быстрым взглядом. Острым, как скальпель. Я вдруг почувствовала себя не дизайнером, пришедшим на собеседование, а моделью, которую сейчас завернут обратно, потому что «не подходит по типажу».

— Снежана Соболева? — спросила она, поправляя очки в тонкой золотой оправе. Голос у неё был безэмоциональный, как у автоответчика. — Вас ждут. Третий этаж, комната 307. Подниметесь пешком? Лифт сломался.

— Конечно, — я улыбнулась той самой улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом. Она означала: «Я спокойна, я уверена в себе, я вообще железобетонная конструкция». На деле мои ладони предательски потели, а сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и ускачет по коридору в неизвестном направлении.

— Тогда вам туда, — секретарша махнула рукой в сторону металлической двери, на которой висела табличка «Служебный вход».

Лестница оказалась старой, скрипучей, с перилами, которые явно помнили ещё революцию. Ступеньки были каменными, стёртыми до блеска миллионами ног. Где-то на втором этаже пахло кофе и типографской краской. Где-то на третьем — дорогим табаком.

Я поднималась и считала ступеньки, чтобы отвлечься от мыслей. Двадцать три ступеньки до второго этажа. Ещё двадцать одна — до третьего. Всего сорок четыре ступеньки. Сорок четыре шага к моей новой жизни. Или к моему позору.

На площадке между этажами висело зеркало в массивной кованой раме. Я остановилась. Глянула на себя.

Строгий чёрный костюм. Белая блузка. Туфли. Волосы — собранные в низкий пучок, несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Я не красилась ярко — только тональный крем, тушь, прозрачный блеск для губ. Хотела произвести впечатление серьёзного профессионала, а не светской львицы.

Но глаза... Глаза меня выдавали. Они были слишком блестящими, слишком живыми. В них читалась надежда, смешанная со страхом. И злость. Та самая, голодная злость, о которой говорил ещё неизвестный мне Гордеев.

— Держись, — прошептала я своему отражению. — Ты пережила роды без эпидуралки. Ты пережила показ коллекции в Милане, когда сломался свет за пять минут до выхода моделей, и ты выходила к подиуму с фонариком в руках, импровизируя на ходу. Ты пережила десять лет брака с человеком, который называл твои эскизы «баловством». Этого козла ты тем более переживёшь. Даже если он — самый страшный критик в стране.

Отражение подмигнуло мне. Или мне показалось?

Дверь в комнату 307 была приоткрыта. Я постучала — раз, другой. Тишина. Толкнула дверь и вошла.

Кабинет оказался огромным. Несоразмерно огромным для здания, где потолки норовили треснуть по голове. Это была бывшая фабричная лаборатория — высокие окна, старые кирпичные стены, выкрашенные в белый, огромные лампы на цепях, свисающие с потолка. И окна — от пола до потолка, выходящие на Москву-реку.

Вид открывался такой, что у меня перехватило дыхание.

Кремль. Храм Христа Спасителя. Золотые купола, сверкающие на утреннем солнце. Москва-река, серебристая, медленная, отражающая небо. Башни «Сити» на горизонте — стеклянные гиганты, которые казались игрушечными с такого расстояния. Красиво. Дорого. По-московски пафосно.

И посреди этого великолепия, за огромным стеклянным столом, на котором не было ничего, кроме ноутбука, стакана с чёрными ручками и белой кружки с недопитым кофе, сидел человек.

Кирилл Гордеев.

Я читала о нём. Смотрела интервью. Видела фотографии. Но вживую он был... другим.

Он был не красив. Не в привычном смысле этого слова. Он был… интересен. Опасен. Как гремучая змея, которую посадили в террариум и забыли покормить.

Острые скулы — такие острые, что ими можно резать бумагу. Впалые щёки, которые придавали его лицу аскетичный, почти болезненный вид. Тёмные волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб с ранними залысинами. Лёгкая небритость — не небрежная, а нарочитая, как будто он хотел сказать: «Я выше этих правил». И глаза.

Глаза цвета мокрого асфальта. Серые, холодные, с каким-то стальным отливом. Они смотрели на меня так, будто он уже прочитал все мои мысли, пересчитал все комплексы, взвесил все страхи и вынес вердикт. И этот вердикт был: «Не годится».

На нём был чёрный свитер крупной вязки — простой, дорогой, без логотипов. Джинсы — тёмно-синие, идеально сидящие по фигуре. Никаких пиджаков, никаких галстуков, никаких часов. Только обручальное кольцо на левой руке — серебряное, тонкое, без камней. Значит, женат. Или разведён. Я не знала.

Он не встал. Не улыбнулся. Даже не кивнул.

— Снежана Соболева, — сказал он, и его голос оказался низким, с хрипотцой, как у человека, который курит сигары по ночам и не спит, потому что его мучает бессонница. Или совесть. — Садитесь. Время — деньги. Ваши, кстати, тоже. А их у вас, судя по вашему портфолио, немного. Вы не работали десять лет.

Я села на стул. Белый, неудобный, явно купленный в Икее и слегка шатающийся. Одна ножка была короче других, и каждый раз, когда я пыталась принять удобную позу, стул угрожал опрокинуться. Я положила руки на колени — пальцы сцепила в замок, чтобы не дрожали.

— Я не работала по найму, — поправила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Спокойно. Как будто я каждый день хожу на собеседования к самым страшным людям в индустрии. — Я занималась частными проектами. Создавала образы для светских мероприятий. Шила на заказ.

— Для подруг вашего мужа, — уточнил Гордеев. Он взял моё резюме — тонкую папку, которую я подготовила накануне ночью, когда дети уснули, — и надел очки. Очки в тонкой металлической оправе, почти невидимые. В очках он стал выглядеть ещё опаснее — как профессор Снейп, только без мантии и с лучшим чувством стиля. — Жена владельца «Sobolev Fashion House» десять лет шила на заказ платья для жён партнёров своего мужа. Звучит как анекдот. Или как трагедия. — Он поднял на меня глаза поверх очков. — Или как брачный контракт.

— Это жизнь, — отрезала я. — У каждого свой путь. Я выбрала семью.

— И как, довольны выбором?

Вопрос был прямым. Как удар ножом в солнечное сплетение. Я выдержала его взгляд. Хотя внутри всё сжалось.

— Не совсем, — честно ответила я. — Поэтому я здесь.

Гордеев усмехнулся. Первая эмоция за всё время. Усмешка вышла кривой, с лёгким презрением — но живой. Настоящей. В этой усмешке не было насмешки надо мной. Было удивление. Может быть, даже уважение.

— Хорошо, — сказал он, снимая очки и откладывая их в сторону. — Хотя бы честны. Это редкость. Обычно кандидатки приходят с историями про «творческий кризис» и «поиск себя». Вы пришли с историей про неудачный брак. Это освежает.

Я промолчала.

Он встал из-за стола.

— Значит так, — сказал он, обходя стол и останавливаясь напротив меня. Я почувствовала запах его парфюма — терпкий, с нотками кожи, табака и апельсиновой цедры. Дорогой. Мужской. Опасный. — Я не собираюсь вас жалеть. Мне не нужны истории про то, как муж-козёл бросил, как вы страдали, как вы мать-героиня. Мне нужен результат. — Он опёрся руками о край стола, наклонился ко мне. — Я запускаю новую линию одежды. Не масс-маркет, не люкс, не прет-а-порте. Нечто среднее. То, чего нет на рынке. То, что никто не делал. Вы должны за год создать бренд с нуля. Коллекцию, команду, производство. Всё. — Он выпрямился, посмотрел на меня сверху вниз. — Если у вас получится — вы станете самым востребованным дизайнером в стране. Если нет — вы вернётесь к шитью чехлов для подушек.

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Не на него — на себя. На то, что десять лет назад я была той, кто создавал тренды, о ком писали глянцы, кого приглашали в Милан. А теперь меня сравнивают с портнихой.

— А бюджет? — спросила я, сцепив пальцы в замок так, что побелели костяшки. — Или вы думаете, что я буду шить из воздуха и на энтузиазме?

— Бюджет вас не волнует, — он щёлкнул пальцами, и из-за его спины, как чёртик из табакерки, выскочила секретарша. Она положила на стол толстую папку — кожаную, дорогую, с золотым тиснением. — Здесь всё. Контракт, финансовые условия, техническое задание. Ваш офис будет на четвёртом этаже. Ваша команда — три человека. Я сам буду курировать проект. Лично. — Он сделал ударение на последнем слове. — Это значит, что я буду появляться в вашем кабинете в любое время суток. Проверять каждый эскиз, каждую строчку, каждую пуговицу. И если мне что-то не понравится, я скажу вам об этом в лицо. При всех. Без цензуры.

Я взяла папку. Открыла. Пробежалась глазами по цифрам.

Сумма, указанная в контракте, была такой, что у меня закружилась голова. За год. Только гонорар. Плюс бонусы. Плюс процент с продаж. Я закрыла папку, положила на колени.

— Вы всегда такой очаровательный? — спросила я, поднимая на него глаза.

— Только на собеседованиях, — парировал он. — В обычной жизни я ещё хуже. Вопросы есть?

— Есть. — Я выдержала его взгляд. — Почему я? Таких, как я, тысячи. Безработных дизайнеров с детьми и бывшими мужьями-козлами.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом встал, подошёл к окну. Встал спиной ко мне, опершись руками о подоконник. Свет падал на его плечи, и я заметила, как напряжены его мышцы под свитером.

— Потому что вы — злая, — сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал глухо. — Вы голодная. Вы злая и голодная, как волчица, которую лишили детёнышей. Такие, как вы, либо сгорают, либо творят историю. Я ставлю на второй вариант. — Он резко обернулся. — И ещё. Ваши институтские работы. Коллекция «Метаморфозы». Я нашёл их в архиве. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Это было гениально. С тех пор я не видел ничего подобного. От российских дизайнеров, во всяком случае. — Он усмехнулся. — Так что не надо про «тысячи таких». Вы — одна. И вы это знаете.

У меня перехватило дыхание. «Метаморфозы». Моя дипломная работа.

— Вы… вы помните «Метаморфозы»? — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Я всё помню, — ответил он, и в его голосе не было хвастовства. Только констатация факта. — Это моя работа.

Он вернулся к столу, сел. Снова стал деловым, холодным, неприступным.

— Всё. Контракт у вас. Думайте до завтра. Если согласны — в понедельник в 9:00 на четвёртом этаже. — Он поднял на меня глаза. — Опоздаете на минуту — дверь будет закрыта. Я не люблю ждать. Особенно талантливых людей.

— А если я откажусь? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Не откажетесь, — он усмехнулся. — Вы слишком злая, чтобы отказываться. — Он кивнул на дверь. — Идите. И, Соболева... — он перевёл взгляд на мои ноги, — смените имидж. В такой одежде здесь не ходят. Она выдает в вас человека, который не привык к победам. А нам предстоит побеждать.

— Я буду побеждать, оставаясь собой, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается волна гордости. — Даже ради вашего дресс-кода не стану меняться, уж простите.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? уважение? интерес? Я не могла разобрать.

— Как хотите, — сказал он. — До понедельника. И, Соболева... — он сделал паузу, — принесите идеи по поводу названия бренда. Что-то новое. Что-то, что будет кричать о вас. А не о вашем муже. — Он взял кружку с кофе, сделал глоток. — Свободны.

Я встала. Стул жалобно скрипнул. Я взяла папку, развернулась и пошла к выходу. Каблуки гулко стучали по паркету — громко, вызывающе, как вызов.

У двери я обернулась.

— Гордеев, — сказала я, впервые называя его не по имени-отчеству. — Спасибо, что не спросили, почему я развелась.

Он поднял бровь.

— Мне плевать, почему вы развелись, — ответил он. — Мне важно, что вы сделаете дальше. А прошлое... — он усмехнулся, — прошлое пусть лежит в архиве. Как ваши «Метаморфозы».

Я вышла. Закрыла за собой дверь.

Спустилась по скрипучей лестнице — сорок четыре ступеньки, на этот раз я их не считала. В приёмной секретарша бросила на меня любопытный взгляд, но я не обратила внимания. Я шла, как во сне. Как будто не я, а кто-то другой управлял моим телом.

Я вышла на улицу. Вдохнула полной грудью московский воздух — пахнущий бензином, шавермой, свободой и, кажется, победой.

И расхохоталась.

Громко, истерично, запрокинув голову, так, что прохожие оборачивались и косились на меня, как на сумасшедшую. Но мне было плевать. Я смеялась, потому что внутри разрывалось что-то огромное, долго сдерживаемое, и это «что-то» было счастьем. И страхом. И надеждой.

— Сумасшедший дом, — сказала я вслух, вытирая выступившие слёзы. — Я только что прошла собеседование у самого страшного человека в индустрии. И он назвал мои старые эскизы гениальными. — Я посмотрела на небо — серое, московское, низкое. — Я, Снежана Соболева, домохозяйка, мать двоих детей, брошенная жена с заблокированной картой — только что получила работу мечты.

Я посмотрела на свои туфли.

— Ну что, девочки, — сказала я им, как старым подругам. — Пошли на охоту. Покажем этому городу, кто мы такие. Покажем этому циничному козлу Гордееву, что мы ещё и не такое умеем. — Я усмехнулась. — И Андрею покажем. Особенно Андрею. Пусть знает, как выкидывать талантливых жён на помойку.

Я поймала такси — старенькую «Шкоду» с потрёпанным сиденьем и водителем, который слушал шансон на всю громкость. Назвала адрес. Откинулась на сиденье, закрыла глаза.

За окном проплывала Москва — огромная, сумасшедшая, прекрасная. Золотые купола, стеклянные башни, старые улочки, новые высотки. Город, который я когда-то хотела покорить. Город, который меня предал. Город, который я теперь хочу завоевать заново.

И впервые за десять лет я чувствовала, что я — не тень своего мужа, не функция, не мебель, не приложение к кошельку. Я — Снежана Соболева. Дизайнер. Волчица. Которая только что вышла на охоту.

— Понедельник, — прошептала я, глядя на своё отражение в стекле. — Я буду готова. И ты, Гордеев, ещё пожалеешь, что назвал меня волчицей. Потому что волчицы не просто творят историю. Они переписывают её под себя. — Я улыбнулась. — И кусаются. Больно.

Таксист, услышав это, покосился на меня в зеркало заднего вида и предусмотрительно сделал музыку тише.

Умный мужик.