Глава 2. Домашний ад, или Как я объяснила детям, что мама теперь не просто мама

Квартира встретила меня запахом борща. Не того изысканного, ресторанного, который подают в маленьких мисочках с веточкой розмарина. А настоящего, домашнего — с капустой, свёклой, чесноком и той самой ноткой «маминой любви», которую невозможно воспроизвести ни в одном, даже самом дорогом ресторане Москвы.

Этот борщ сварила Таисия.

Моя двенадцатилетняя дочь, которая ещё год назад не умела даже яйцо сварить, теперь готовила супы, потому что «мама устаёт на работе». Хотя никакой работы у меня ещё не было. Но она уже готовилась. Она всегда была такой — ответственной, серьёзной, взрослой не по годам. В неё словно вселилась душа сорокалетней женщины, которая уже всё поняла про эту жизнь и теперь просто делает то, что нужно, не жалуясь и не ноя.

Я вошла в прихожую, скинула туфли, которые сегодня стали свидетелями моего маленького триумфа — и сразу услышала этот звук. Тот, от которого у меня сжималось сердце.

Плач.

Не громкий, не истеричный. Тихий, надрывный, с всхлипами и запинками. Тая плакала. Моя Таечка, которая никогда не плачет при посторонних, которая держит лицо даже когда больно, даже когда обидно, даже когда папа в сотый раз обещает прийти и не приходит.

Я прошла на кухню.

Она сидела за столом, уронив голову на руки. Перед ней лежали эскизы — те самые, которые она готовила к школьному показу. Я видела эти рисунки: тонкие линии, изящные силуэты, неожиданные цветовые решения. Она была талантлива. Не по-детски. Не «ах, как мило, девочка рисует». А по-настоящему. С чувством пропорции, с пониманием ткани, с тем самым «взглядом», который либо есть, либо его нет. У Таи он был.

Но сейчас эскизы были разбросаны по столу — кто-то скомкал их, кто-то порвал, кто-то просто отбросил в сторону. Рядом лежали кусочки тканей, пуговицы, нитки. Всё в художественном беспорядке, который говорил о том, что здесь кто-то рыдал и метался.

— Тая, — позвала я тихо, боясь спугнуть.

Она подняла голову. Лицо у неё было красным, опухшим, глаза заплаканные — веки припухли, ресницы слиплись, под носом блестело. Она вытирала слёзы рукавом школьной футболки, размазывая сопли по щеке, и от этого становилось ещё больнее. Моя красивая, гордая девочка — сейчас была похожа на маленького, несчастного зверька, которого бросили на морозе.

— Мам, — всхлипнула она. — Папа сказал, что не приедет.

Я подошла, села рядом. Обняла её. Она сначала напряглась — Тая не любила, когда её жалеют, она считала это слабостью — а потом обмякла, уткнулась носом мне в плечо и зарыдала в голос.

— Он сказал, что у него важные переговоры в Париже, — говорила она сквозь слёзы, захлёбываясь словами. — Что он не может бросить бизнес ради «каких-то детских поделок». Что я должна радоваться, что он вообще заметил мои рисунки. И что… — её голос сорвался, — что это не профессия, а хобби для девочек из богатых семей. Что настоящие дизайнеры не сидят по школам с тряпками. Что он не будет платить за мою прихоть, если я не поступлю в нормальный вуз. На юриста или экономиста.

Я слушала, и внутри у меня всё закипало. Не обида — обида давно перегорела. Злость. Холодная, белая, как расплавленный металл. Как можно так говорить с собственным ребёнком? С двенадцатилетней девочкой, которая просто хочет, чтобы папа посмотрел на её рисунки и сказал: «Молодец, дочка. Я горжусь тобой». Не нужны ей ни деньги, ни рестораны, ни поездки в Париж. Ей нужно просто: «Я тебя вижу. Ты важна. Ты — моя дочь».

— Тая, — сказала я, отстраняясь и заглядывая в её заплаканные глаза. — Посмотри на меня.

Она подняла голову. Глаза красные, опухшие, но в них уже не было беспомощности. Была боль. И обида. И где-то глубоко — надежда. Она всё ещё ждала, что я скажу: «Папа пошутил, он приедет, он любит тебя».

Я не могла ей этого сказать.

— Твой отец — гениальный бизнесмен, — начала я осторожно. — Он умеет продавать, договариваться, зарабатывать деньги. Это его талант. Я никогда не отнимала у него этого таланта и не отниму. — Я взяла её руки в свои. Холодные, тонкие пальцы, с обкусанными ногтями — моя привычка, передалась по наследству. — Но в моде он не понимает ничего. Он никогда не держал в руках иголку, не знает, что такое принт на шёлке и как садится вискоза после первой стирки. Он не чувствует ткань. Он не видит линию. Он продаёт одежду, Тая. А ты — создаёшь её. Это огромная разница.

— Но он сказал…

— Плевать, что он сказал, — отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается та самая злость, которую разбудил сегодня Гордеев. — Папа ошибается. Иногда умные люди говорят глупые вещи. И твой папа сейчас сказал глупость. Огромную, жирную глупость, о которой он, возможно, пожалеет. А возможно — нет. Но это не значит, что он прав.

Тая шмыгнула носом, вытерла его рукавом и посмотрела на меня с надеждой.

— Ты правда так думаешь? Или ты просто меня успокаиваешь?

— Я правда так думаю, — сказала я твёрдо. — И у меня есть доказательства.

Я достала из сумки толстую кожаную папку — ту самую, которую дал мне Гордеев. Положила на стол. Тая уставилась на неё круглыми глазами.

— Что это? — спросила она, забыв про слёзы.

— Контракт. — Я открыла папку, показала ей первый лист. — С Кириллом Гордеевым. Слышала о таком?

Тая вытаращила глаза. Она, как и любой человек, интересующийся модой, знала это имя. Гордеев был для индустрии тем, кем для Гарри Поттера — Волан-де-Морт. Тот, кого боятся произносить вслух. Тот, чьё слово — закон.

— Тот самый? — прошептала она. — Который пишет про моду? Которого все боятся?

— Да. — Я улыбнулась, чувствуя, как гордость распирает грудь. — Он предложил мне создать новый бренд. С нуля. За год. Коллекцию, команду, производство. Всё с нуля.

Тая смотрела на меня, открыв рот. Слёзы высохли, на щеках остались только мокрые дорожки.

— Мам, — выдохнула она. — Ты… ты согласилась?

— А ты как думаешь? — я подмигнула. — Я только что от него. Подписала контракт. В понедельник выхожу на работу.

— На работу? — Тая всё ещё не верила. — Но ты же… ты же десять лет не работала. Ты была дома. Ты готовила, убирала, нас воспитывала…

— И теперь я хочу, чтобы ты была рядом, — перебила я, беря её за руки. — Не как ученица. Как партнёр. Ты будешь помогать мне с эскизами. Ты будешь моим ассистентом. По субботам. Если, конечно, справишься со школой.

Тая смотрела на меня огромными глазами, в которых страх сменялся восторгом, а восторг — неверием.

— Ты серьёзно? — прошептала она. — Ты не шутишь?

— Абсолютно серьёзно. — Я улыбнулась, хотя внутри у самой всё дрожало. — Но есть условие: ты не ноешь. Ты работаешь. Ты учишься. И ты доказываешь своему отцу, что дизайн — это профессия. Самая лучшая профессия на свете. Потому что мы создаём красоту. А он просто её продаёт.

Тая всхлипнула в последний раз, вытерла нос рукавом и решительно кивнула.

— Я согласна. — Потом помолчала и добавила: — Мам, а ты правда думаешь, что у нас получится? Что мы сможем? Что я смогу?

Я посмотрела на её рисунки. На тонкие линии, на изящные силуэты, на цветовые решения — смелые, неожиданные, взрослые. И сказала то, во что сама верила всем сердцем:

— Правда. У нас всё получится. Потому что мы из тех, что не сдаются. — Я улыбнулась. — И ещё. Мы — женщины. А женщины, если уж решили что-то сделать, сделают это назло всем чертям, богам и бывшим мужьям.

Тая рассмеялась — первый раз за сегодняшний день. Смех был хриплым, с икотой, но настоящим.

— Мам, — сказала она, глядя на меня с обожанием, — ты крутая. Ты самая крутая мама на свете.

— Это ты ещё не видела меня на подиуме, — парировала я. — Вот когда мы запустим нашу линию, тогда и поговорим.

Из коридора донёсся топот маленьких ног. Звук, от которого земля дрожала, а соседи снизу начинали стучать по батареям. В кухню влетел Макар — мой ураган в кедах. Волосы дыбом, футболка вылезла из штанов, на щеке — след от варенья, в руке — игрушечный меч.

— Я убил дракона! — заорал он, размахивая мечом. — Он был огромный! С огненным дыханием! И я победил!

— Молодец, — сказала я, подхватывая его на руки. Он был тяжёлым, пах молоком, солнцем и немного — котом, с которым он, видимо, только что боролся. — А дракон хоть понял, что с ним сделали?

— Понял! — гордо заявил Макар. — Он убежал и больше не вернётся. Я его напугал!

— Ты у нас герой, — я поцеловала его в макушку. — Макар, а что такое собеседование?

— Ну, — он задумался, почесал нос, испачкав его в варенье, — это когда тебя проверяют, насколько ты крутой. И если ты крутой — тебя берут. А если нет — то нет.

— И как, я крутая? — спросила я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Детская непосредственность — лучшее лекарство от взрослой боли.

— Конечно! — Макар обнял меня за шею, чуть не задушив. — Ты самая крутая мама на свете! Даже круче, чем мама моего друга Коли. А у Коли мама — начальник полиции. Она может забрать в тюрьму любого!

— Ну, я буду начальником моды, — рассмеялась я. — Это, наверное, тоже круто.

— А папа круче? — спросил Макар, и в его голосе прозвучала детская надежда.

Тишина повисла в кухне. Тая отвернулась к окну, делая вид, что рассматривает эскизы. Я чувствовала, как она напряглась.

— Папа — крутой в другом, — осторожно сказала я, подбирая слова. — Он умеет продавать. А я умею создавать. Мы оба крутые, просто по-разному. — Я посмотрела на Макара, в его ясные, доверчивые глаза. — И мы оба тебя любим. Запомни это, Макар. Навсегда. Что бы ни случилось — папа тебя любит. И я люблю. И Тая любит. Мы — семья. Даже если живём не вместе.

— Ладно, — легко согласился сын и выскользнул из моих рук. — А можно мне борща? Тая сварила, а я хочу есть. Я же дракона победил, мне нужны силы.

— Можно, — сказала Тая, всё ещё не поворачиваясь. — Тарелка на плите.

Макар убежал, гремя ложкой. Я осталась сидеть на кухне, смотря на разбросанные эскизы, на заплаканную дочь, которая теперь усердно делала вид, что её ничего не происходит, на убегающего сына, который уже забыл, о чём мы говорили, потому что в его возрасте всё забывается быстро. Кроме обид. Обиды запоминаются навсегда.

— Тая, — позвала я.

Она обернулась. Глаза сухие, лицо спокойное. Маска. Моя маска. Я узнала её — носила десять лет.

— Ты как? — спросила я.

— Нормально, — ответила она. — Всё нормально, мам. Я справлюсь.

— Знаешь, — я подошла к ней, обняла снова. — Ты имеешь право злиться на него. Имеешь право плакать. Имеешь право не прощать. Никто не требует от тебя быть сильной всё время.

— А если я не буду сильной, то кто будет? — спросила она, и в этом вопросе было столько взрослой горечи, что у меня защемило сердце.

— Я, — сказала я. — Я буду сильной за нас обеих. А когда я устану — ты подхватишь. Так и будем по очереди. Договорились?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

— Договорились.

Я отпустила её, подошла к холодильнику. Достала бутылку дешёвого шампанского — осталась с прошлого Нового года, когда Андрей уехал в Милан, а мы с детьми праздновали вдвоём. Открыла. Пробка выстрелила в потолок, и Макар закричал из коридора: «Мама, не убивай драконов без меня!».

— За нас, — сказала я, поднимая бокал. — За новую жизнь. За «Метаморфозы-2». И пусть Гордеев подавится своей критикой. А Андрей — своим бароло. Мы им покажем.

Тая взяла свой бокал — детский, с котятами и соком — и чокнулась со мной.

— За нас, мам, — сказала она. — За то, что мы — Громовы. И мы не сдаёмся.

Мы выпили. Шампанское было кислым, дешёвым, с неприятным послевкусием. Но оно казалось нам самым вкусным в мире.

За окном темнела Москва. Зажигались огни — миллионы маленьких солнц, которые горели в окнах, освещали улицы, превращали город в гигантский светящийся организм. Где-то там, в стеклянной башне на «Красном Октябре», сидел человек с глазами цвета мокрого асфальта и, наверное, думал о том, какую ошибку он только что совершил, наняв эту сумасшедшую домохозяйку.

Но я знала: никакой ошибки не было. Было начало. Начало чего-то грандиозного, безумного, прекрасного.

Как моя жизнь. Которая только начиналась.

Я убрала со стола, помыла посуду, проверила у Макара уроки (он сделал только математику, русский «забыл», а чтение «неинтересное»), помогла Тае собрать эскизы в папку (она решила переделать половину, потому что «после разговора с тобой, мам, я поняла, что могу лучше»). Потом уложила детей спать — Макар потребовал сказку про дракона, которого победил сегодня утром, Тая сказала, что «уже большая для сказок», но я всё равно поцеловала её в лоб, и она не отстранилась.

А потом я осталась одна.

Сидела на кухне, пила остывший чай, смотрела на ночной город. В голове роились мысли — планы, идеи, сомнения, страхи. Я прокручивала сегодняшнее собеседование, каждое слово Гордеева, каждый его взгляд. «Вы — злая. Вы — голодная. Вы — волчица».

Он видел меня. Насквозь. Как рентген. Увидел ту, которую я прятала десять лет. Ту, которую я сама забыла. И теперь эта «волчица» проснулась. Она была голодной, злой и очень опасной.

Я взяла телефон. Нашла в контактах Андрея. Нажала «заблокировать». Потом разблокировала. Потом снова заблокировала. Потом убрала телефон.

Не сейчас. Пока не время.

Я допила чай, выключила свет и пошла в спальню. Легла на свою половину кровати. Посмотрела на пустую вторую половину. На подушку, которая не пахла им уже неделю. На простыню, идеально заправленную — как в гостинице.

— Завтра, — сказала я в темноту. — Завтра я куплю новое постельное бельё. Цветное. С принтом. Которое он ненавидит. И буду спать на нём одна. И мне будет хорошо.

Я закрыла глаза. И впервые за долгое время — уснула без слёз.