Глава 14. Встреча, которой я боялась десять лет, или Как я смотрела в глаза своему прошлому и не моргнула

Инвесторша оказалась именно такой, как описывал Гордеев.

Старая. Злая. Очень богатая.

Её звали Элеонора Павловна. Ей было за шестьдесят, но выглядела она на сорок пять — дорогая косметика, хороший пластический хирург и полное отсутствие совести, как позже выяснилось, творят чудеса. Короткие седые волосы, уложенные в идеальное каре. Острый подбородок, тонкие губы, глаза — светло-серые, почти прозрачные, как у сиамской кошки. На ней был брючный костюм цвета слоновой кости — ручная работа, итальянский шёлк, я узнала крой. На шее — нитка жемчуга, каждая бусина с лесной орех. На пальцах — кольца с крупными камнями, которые она перебирала во время разговора, как чётки.

Мы встретились в ресторане «Пушкинъ» на Тверском бульваре. Старая Москва, лепнина на потолках, хрустальные люстры, официанты во фраках. Гордеев сказал, что это её любимое место. «Она любит, когда вокруг дорого и пафосно. Это напоминает ей, что она — королева, а все остальные — прислуга».

Мы сидели за отдельным столиком в глубине зала — я, Гордеев и Элеонора Павловна. Я — в чёрном платье-футляре, которое сшила сама прошлой ночью, когда не могла уснуть после всего. Гордеев — в тёмно-синем пиджаке, белой рубашке без галстука. Элеонора Павловна — в своём идеальном костюме, с идеальной укладкой, с идеально равнодушным лицом.

— Я смотрела ваш показ, — сказала она, даже не поздоровавшись. Голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой — курит, хотя на столе нет пепельницы. — Платья интересные. Но это не главное. Главное — вы. История женщины, которая вылезла из помойки и решила стать королевой. Это продаётся. Это я могу продать.

— Я не вылезала из помойки, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я вылезала из десятилетнего брака с человеком, который украл мои идеи, мою молодость и мою веру в себя. Это разные вещи.

— Для покупателя — нет, — отрезала она. — Покупателю всё равно, откуда вы вылезли. Покупателю важно, чтобы было за что зацепиться. История страдания — лучший крючок. Женщины любят страдать. Особенно чужими страданиями.

— Я не продаю страдания, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я продаю одежду. Для женщин, которые перестали бояться.

— Одно другому не мешает, — усмехнулась она. — Ладно, не будем спорить. Я готова вложить деньги в ваш проект. Но есть условия.

— Какие? — спросил Гордеев, впервые подавая голос.

— Первое: я получаю контрольный пакет. Сорок девять процентов. Вы оставляете себе пятьдесят один, но все стратегические решения согласовываете со мной.

— Нет, — сказала я.

— Что — нет? — она подняла бровь.

— Контрольный пакет — нет, — повторила я. — Я не для того разводилась, чтобы поменять одного контролёра на другого. Я хочу свободу. Полную. Если вы готовы инвестировать без права вето — пожалуйста. Если нет — спасибо за уделенное время.

Гордеев посмотрел на меня. В его глазах — удивление пополам с гордостью.

Элеонора Павловна откинулась на спинку стула, перебирая жемчуг.

— Вы смелая, — сказала она. — Или глупая. Не пойму пока.

— И то, и другое, — ответила я. — Но я своё слово сказала.

Она молчала долго. Так долго, что я уже начала думать, что мы проиграли. Потом она усмехнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Без права вето. Но я хочу место в совете директоров. И право присутствовать на всех ключевых встречах. Это не обсуждается.

Я посмотрела на Гордеева. Он кивнул.

— Договорились, — сказала я.

— Тогда завтра мой юрист свяжется с вашим, — она кивнула в сторону Гордеева. — Обсудим детали. А сейчас — давайте пообедаем. Я голодна, а вы, я смотрю, ничего не едите. Так и до анорексии недалеко.

Она щёлкнула пальцами — официант мгновенно оказался рядом.

— Нам три утиных грудки с клюквенным соусом, — сказала она. — И бутылку «Шато Марго» восемьдесят седьмого года. И побыстрее, я не люблю ждать.

Официант поклонился и исчез.

Я сидела, сжимая в руках салфетку, и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство. Не победа — пока рано. Но первый шаг. К новой жизни. К новым деньгам. К новой свободе.

— Вы молодец, Громова, — сказала Элеонора Павловна, когда официант разлил вино. — Я не ожидала. Думала, вы будете клевать носом и соглашаться на всё. А вы — с характером. Это хорошо. С такими приятно иметь дело. И опасно. Но приятно.

— Спасибо, — сказала я, поднимая бокал. — За новое начало.

— За новое начало, — кивнула она. — И за то, чтобы оно не стало таким же дерьмом, как старое.

Мы выпили. Вино было тёплым, терпким, с нотками вишни и кожи. Как поцелуй. Как обещание.

После обеда мы вышли на Тверской бульвар. Москва была серой, промозглой, но красивой — как всегда. Элеонора Павловна села в свой «Майбах» с затемнёнными стёклами и уехала, даже не попрощавшись. Мы остались вдвоём — я и Гордеев.

— Ты была великолепна, — сказал он, глядя на меня. — Я думал, ты согласишься. На любых условиях. Лишь бы получить деньги.

— Деньги — это не главное, — ответила я. — Главное — не потерять себя. Я уже теряла. Больше не хочу.

Он взял меня за руку. На людях. При всех. Я не отдёрнула.

— Ты не потеряешь, — сказал он. — Я не позволю.

— Ты не мой спаситель, — напомнила я.

— Я знаю, — ответил он. — Я — твой партнёр. В работе. В жизни. В войне. Во всём.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные слова.

— Пошли, — сказала я. — Нас ждут дела.

— Дела подождут, — ответил он. — А я — нет.

Он поцеловал меня. Прямо на Тверском бульваре. Под взглядами прохожих, под серым московским небом, под звуки машин и чью-то отдалённую музыку.

Я ответила.

Потому что не хотела больше ждать. Потому что устала прятаться. Потому что хотела, чтобы весь мир знал: я — Снежана Громова. И я люблю этого мужчину. Даже если это страшно. Даже если это глупо. Даже если это может разрушить всё, что мы построили.

— Теперь весь город будет говорить, — сказала я, отрываясь от его губ.

— Пусть говорят, — ответил он. — Нам есть что сказать в ответ.

Вечером я вернулась домой. Уставшая, счастливая, с эскизом «Пропасти» в планшете, который я дорисовала по дороге в такси.

Тая сидела на кухне, пила чай с печеньем. Макар уже спал — я заглянула в его комнату, поправила одеяло, поцеловала в лоб.

— Мам, — сказала Тая, когда я села напротив. — У тебя сегодня был важный день?

— Был, — ответила я. — Мы нашли инвестора. Ну, почти нашли. Завтра юристы будут обсуждать детали.

— Это та женщина? — спросила она. — Которую ты описывала? Старая и злая?

— Она не старая, — улыбнулась я. — Она мудрая. И да, злая. Но это нам на руку. Злые люди лучше знают, как выживать в этом мире.

— Как папа, — тихо сказала Тая.

Я замолчала. Потом взяла её за руку.

— Тая, — сказала я. — Твой папа — не злой. Он просто… слабый. Он боится. Боится, что без него мы справимся лучше. Боится, что его забудут. Боится, что он не нужен. Поэтому он делает больно — чтобы напомнить, что он есть.

— Это не оправдание, — сказала Тая.

— Я и не оправдываю, — ответила я. — Я объясняю. Чтобы ты понимала: его поступки — это не про тебя. Это про него. Ты здесь ни при чём. Ты — хорошая дочь. Ты — хорошая девочка. Ты — не виновата в том, что он делает.

— А ты? — спросила она. — Ты виновата?

— Я виновата в том, что десять лет терпела, — честно сказала я. — В том, что не ушла раньше. В том, что позволила ему украсть мои идеи. В том, что не научила тебя, что молчать — это не выход. — Я сжала её руку. — Но теперь я учу. Себя. Тебя. Всех, кто готов слушать.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

— Я поняла, — сказала она. — Мам, а ты… ты счастлива? Сейчас? С ним? С этой работой? С этой войной?

Я подумала.

— Счастлива, — ответила я. — Впервые за десять лет. Не потому, что всё хорошо. А потому, что я — наконец-то — живу. Не выживаю. Живу. Со всеми страхами, сомнениями, ошибками. Со всеми его тараканами и со своими. Живу.

— Тогда я за тебя рада, — сказала Тая. — И за себя тоже. Потому что у меня теперь есть мама, которая не боится.

— Я боюсь, — поправила я. — Я просто делаю, несмотря на страх.

— Это и есть смелость, — сказала Тая. — Не отсутствие страха, а умение идти вперёд, когда страшно.

— Откуда ты это знаешь? — спросила я.

— Из интернета, — улыбнулась она. — Но это правда.

Я рассмеялась. Обняла её.

— Ты у меня самая умная, — сказала я.

— Я знаю, — ответила она. — Спокойной ночи, мам.

— Спокойной ночи, Таечка.

Она ушла в свою комнату. Я осталась сидеть на кухне, смотреть на ночной город.

За окном — Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там — моя новая жизнь. Где-то там — моя старая боль. Где-то там — Андрей, который, наверное, сейчас пьёт бароло в одиночестве, потому что его новая муза ушла к более молодому и перспективному. Где-то там — Гордеев, который, наверное, сейчас читает сводки новостей и думает обо мне.

Я взяла телефон. Написала ему: «Сегодня был хороший день. Спасибо, что был рядом».

Ответ пришёл через минуту: «Я всегда буду рядом. Даже когда ты этого не захочешь. Особенно когда не захочешь».

Я улыбнулась. Положила телефон. Выключила свет.

В спальне было темно. Но я не боялась темноты. Потому что знала: утро придёт. И с ним — новая битва. Новая победа. Новое поражение. Новая жизнь.

Я закрыла глаза и уснула. Без слёз. Без страха. С улыбкой на губах.

На следующий день я пришла в офис раньше всех.

Села за стол, открыла планшет. Эскизы. Тринадцать штук. Плюс «Пропасть» — четырнадцатая. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разгорается огонь.

Не тот, который сжигает. А тот, который освещает путь.

— Громова, — раздался голос от двери.

Гордеев. В чёрном свитере, с чашкой кофе в руке. Смотрел на меня.

— Вы сегодня рано, — сказала я.

— Я всегда рано, — ответил он. — Просто вы меня не замечали.

— Замечала, — сказала я. — Просто боялась признаться.

Он вошёл, сел напротив. Поставил чашку на стол.

— Я хочу вам кое-что сказать, — начал он. — И не перебивайте.

— Хорошо, — сказала я.

— Я… — он запнулся. Впервые за всё время я видела его растерянным. — Я не умею говорить о чувствах. Я десять лет был машиной. Я забыл, как это делается. Но я попробую.

— Попробуйте, — сказала я.

— Я люблю вас, — сказал он. — Не знаю, когда это началось. Может, когда вы пришли на собеседование в своих дурацких туфлях. Может, когда вы встали на подиум и сказали: «Я — не мебель». Может, когда вы опубликовали то видео. Но я люблю вас. И это пугает меня до чёртиков. Потому что я не знаю, что с этим делать.

Я смотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые только что сказали самое важное в моей жизни.

— А я люблю вас, — сказала я. — И это пугает меня не меньше. Потому что последний раз, когда я любила, это закончилось десятью годами ада. Но я готова рискнуть. Снова. Если вы готовы рискнуть со мной.

— Я готов, — сказал он. — Я давно готов. Просто боялся сказать.

— Теперь сказали, — улыбнулась я. — И что дальше?

— Дальше — работаем, — ответил он. — И живём. Одновременно. Как два волка в одной клетке.

— И не сожрём друг друга? — спросила я.

— Посмотрим, — усмехнулся он. — Это будет интересно.

— Это уже интересно, — сказала я.

Мы сидели, глядя друг на друга, и между нами пробегали искры. Те самые, которые могут разжечь пожар. Или уничтожить всё.

Но теперь я не боялась.

Потому что я — Снежана Громова. Волчица.

И я нашла свою стаю.

Война продолжалась. Инвесторы звонили, юристы писали бумаги, Андрей слал гневные письма, которые я удаляла, не читая. Дети ходили в школу, Макар рисовал драконов, Тая помогала мне с эскизами.

А я — жила.

Впервые за десять лет — жила.

Не выживала. Не притворялась. Не пряталась.

Жила.

Со всеми страхами. Со всеми ошибками. Со всеми надеждами.

И это было прекрасно.

Потому что свобода — это не отсутствие цепей.

Свобода — это умение летать, даже когда крылья подрезаны.

А мои крылья только начинали расти.