Глава 13. Утро после, или Как я проснулась в его постели и не захотела убегать

Я проснулась от того, что было тепло.

Не то привычное, утреннее, когда костьми чувствуешь пустоту рядом — ту самую, ледяную, которая за десять лет стала такой же частью меня, как дыхание. А другое — живое, человеческое, с чужой тяжестью на груди и чужим дыханием в волосах.

Я не открывала глаза. Боялась.

Если я открою их — реальность рассыплется. Окажется, что это сон. Что я всё ещё в своей холодной постели, в пустой квартире, где на подушке — только след от головы, которую я сама же и оставила.

Но тело не врало.

Под щекой — не хлопок моей наволочки. Грубая, мягкая ткань мужской футболки. Пахнет не моим кондиционером с запахом хлопка, а им — кожей, табаком, тем самым парфюмом с нотками апельсина. Рука, тяжелая, спокойная, лежит на моей талии — не сжимает, не ласкает, просто держит. Как будто я могу исчезнуть, если он уберёт ладонь.

Я осторожно, сквозь ресницы, приоткрыла глаза.

Полумрак. Шторы задернуты — не мои, не те, что я вешала десять лет назад в своей спальне. Тяжелые, темно-серые, почти чёрные. Сквозь щель пробивается полоска света — уже утро, но раннее, то самое, когда город ещё не проснулся, а воздух за окном кажется жидким серебром.

Потолок. Не мой — выше, белый, с едва заметной трещиной у люстры. На люстре — пыль. Я машинально отметила: не убирается. Или убирается, но редко. Или убирает не он.

Я медленно повернула голову.

Он спал.

Гордеев. Кирилл. Кир — как я назвала его прошлой ночью, когда всё уже случилось, когда не было сил на «вы» и «Кирилл Сергеевич», когда остались только мы — два человека, которые слишком долго боялись чувствовать и наконец перестали бояться.

Он спал на спине, раскинув одну руку в сторону — той самой, что не лежала на моей талии. Лицо во сне было другим. Не тем ледяным, непроницаемым, которое я привыкла видеть в офисе. Не тем насмешливо-опасным, каким он смотрел на инвесторов. Другим — расслабленным, почти уязвимым.

Ресницы — длиннее, чем я думала. На щеках — тени от скул, такие глубокие, что кажется, будто кто-то провёл по лицу резцом. Губы чуть приоткрыты — дышит ровно, глубоко. На виске — тот самый шрам, который я заметила вчера в гримёрке. Белёсая полоска, похожая на молнию. Я тогда не спросила, откуда он. Сейчас подумала: может, и не спрошу никогда. У каждого есть шрамы, которые не хочется объяснять.

Он был красив. Не той глянцевой красотой, от которой сходят с ума девочки-подростки. А другой — взрослой, опасной, как нож, который может порезать, но без которого не нарежешь хлеба к ужину.

Я смотрела на него и не верила.

Это я. Снежана Громова. Домохозяйка. Мать двоих детей. Женщина, которую десять лет называли «женой Соболева». Лежу в постели мужчины, который ещё месяц назад был для меня мифом, легендой, человеком с обложки глянца.

И мне не страшно.

Странно. Должно быть страшно. Должна быть паника, утреннее «что я наделала», лихорадочные сборы, пока он не проснулся. Но вместо этого — тишина. Внутри. Как будто всё встало на свои места. Как будто я всю жизнь спала не в той постели, не с тем мужчиной, не в той жизни.

Я осторожно, стараясь не разбудить, провела пальцем по его руке — от локтя до запястья. Кожа тёплая, гладкая, под пальцами — твёрдые мышцы. Он не спортсмен, не качок. Но в нём чувствуется сила — та, которая не напоказ, а внутри. Как пружина.

Он шевельнулся. Я замерла.

— Подглядываешь? — голос хриплый, сонный, но в нём уже просыпается знакомая насмешка.

— Изучаю, — ответила я шёпотом. — Материал для будущих эскизов.

— И как, вдохновляющий материал? — он открыл глаза. Серые, мутные со сна, но уже опасные.

— Очень, — честно сказала я. — Особенно шрам на виске. И татуировка.

Он замер.

— Откуда ты знаешь про татуировку? — спросил он.

— Я же говорила: изучала, — улыбнулась я. — Ночью. Когда ты уснул.

Это была правда. После всего, когда он отключился — усталый, расслабленный, впервые за долгое время позволивший себе просто быть, а не контролировать, я лежала рядом и рассматривала его. Как карту. Как коллекцию. Как человека, которого боялась потерять, ещё не успев найти.

На левом плече, там, где ключица переходит в дельту, — маленький чёрный силуэт. Волк. Или собака. Трудно разобрать в полумраке. Но пасть оскалена. Глаза — две белые точки.

— Что это значит? — спросила я тогда, проведя пальцем по рисунку. Он уже спал — или делал вид. Не ответил.

Сейчас я повторила вопрос:

— Что значит татуировка?

Он помолчал. Потом сказал:

— Это напоминание. Что я — не домашний пёс. Что меня не приручить. Что я кусаюсь, когда пытаются посадить на цепь.

— И часто пытались? — спросила я.

— Каждый день, — ответил он. — В этой индустрии только так. Либо ты волк, либо ты овца. Я не овца.

Я усмехнулась.

— Я тоже не овца, — сказала я. — Просто забыла об этом на десять лет.

— Теперь вспомнила, — он перекатился на бок, оказался надо мной, опираясь на локти. Его лицо — в нескольких сантиметрах от моего. Дыхание — на моих губах. — И что теперь?

— Теперь — живём, — ответила я. — Дальше. Вместе. Или по отдельности. Но без страха.

— Без страха не получится, — сказал он. — Страх — это часть нас. Я боюсь, что ты уйдёшь. Что я тебя не удержу. Что я тебя недостоин. Что ты проснёшься и поймёшь: «Боже, что я делаю в постели с этим старым циником?».

— Ты не старый, — сказала я. — И не циник. Ты — человек, который слишком долго прятался за маской. А я — та, кто эту маску сняла. Не специально. Просто… так вышло.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом поцеловал. Не так, как вчера в сквере — нежно, боязливо. А по-другому — требовательно, жадно, как будто хотел выпить меня всю, до дна.

Я ответила.

Потому что не хотела пить. Я хотела утонуть.

Потом мы лежали в тишине. Его голова — на моей груди. Мои пальцы — в его волосах, коротких, жёстких. Я чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— Что мы скажем Лене? Она же нас убьёт.

Он усмехнулся, не открывая глаз.

— Скажем, что обсуждали бюджет. Всю ночь. Очень продуктивно.

— Она не поверит.

— Она умная девочка, — сказал он. — Она уже всё поняла. Ещё тогда, в гримёрке. Когда я держал тебя на коленях.

— И что, ничего не скажет?

— Скажет, — ответил он. — Но не нам. А себе под нос. С матом. А нам — сделает вид, что ничего не знает. Потому что так проще.

— А остальные? Команда? Костя? Артём?

— Костя скажет: «Я же говорил». И будет прав. Артём сделает вид, что ему всё равно. Но будет просчитывать риски — как наш роман повлияет на инвестиционную привлекательность бренда.

— А как он повлияет? — спросила я.

— Пока никак, — ответил он. — Если мы не будем вести себя как подростки. На людях — работа. Только работа. Никаких взглядов, никаких касаний, никаких намёков. За стенами офиса — как хотим. Но внутри — профессионалы.

— Сможешь? — спросила я.

— А ты? — спросил он.

Я подумала.

— Смогу, — сказала я. — Я десять лет притворялась, что люблю человека, которого ненавижу. Притвориться, что не люблю того, кого… — я запнулась.

— Кого? — он открыл глаза, посмотрел на меня.

— Неважно, — сказала я. — Важно, что я справлюсь.

Он сел на кровати, потянулся за телефоном на тумбочке.

— Который час? — спросила я.

— Полвосьмого, — ответил он. — Через час нам быть в офисе. У тебя встреча с потенциальным инвестором. Из тех, кто не читает утренние новости. Точнее, читает, но ему плевать.

— Кто это? — спросила я, садясь. Простыня сползла, открывая грудь. Я не стала её поправлять. Он смотрел. И не отводил взгляд.

— Женщина, — сказал он. — Ей за шестьдесят. Она владеет сетью бутиков по всей Европе. Она — старая, злая и очень богатая. Она ненавидит твоего бывшего. Потому что он когда-то обманул её с поставками. Она хочет ему отомстить. Мы ей дадим такую возможность.

— Звучит как план, — сказала я.

— Это не план, — ответил он. — Это — надежда. План будет, когда она согласится.

Я встала. Нашла свою рубашку — она валялась на полу, смятая, с оторванной пуговицей (я помнила, как он её оторвал — зубами, когда уже не мог ждать). Надела. Застегнулась на те пуговицы, что остались.

— Где ванная? — спросила я.

— Налево по коридору, — ответил он. — Полотенца в шкафу. Зубная щётка — новая, в упаковке. Я купил. На всякий случай.

Я посмотрела на него.

— Ты купил зубную щётку на всякий случай? — переспросила я. — То есть ты планировал, что я здесь останусь?

— Я планировал, — ответил он, не отводя взгляда. — Но не был уверен, что ты захочешь.

— Я захотела, — сказала я. — И, кажется, хочу ещё.

Он усмехнулся.

— Иди в душ, Громова, — сказал он. — А то я сейчас забуду про инвесторов и начну всё сначала.

Я пошла. По пути обернулась.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— Ты знаешь, что я чувствую? Насчёт тебя?

— Знаю, — ответил он. — Чувствую то же самое. Поэтому и боюсь.

Я кивнула и закрыла за собой дверь в ванную.

Душ у него был тесный — кабинка, а не полноценная ванна. Но вода была горячей, напор сильным, и пахло в ванной тем же, чем и он — терпким, мужским, обещающим.

Я стояла под струями, закрыв глаза, и думала.

О том, как мы дошли до этого. О том, как из двух одиночеств, двух клеток, двух войн — родилось что-то живое. О том, что я боюсь. О том, что он боится. О том, что мы оба — как дети, которые разучились играть, но вдруг вспомнили, как это весело — падать, не боясь разбиться.

— Ты там не утонула? — раздался голос из-за двери.

— Нет, — крикнула я. — Но могла бы.

— Не смей, — сказал он. — У меня сегодня встреча с инвестором. Мне нужна моя волчица в целости.

Я выключила воду, вытерлась его полотенцем — большим, мягким, пахнущим им же. Надела рубашку — ту самую, с оторванной пуговицей. Вышла.

Он стоял у окна, уже одетый — чёрные брюки, белая рубашка, никакого свитера. Волосы мокрые — только из душа. Смотрел на меня.

— У тебя пуговицы нет, — сказал он.

— Я знаю, — ответила я. — Это ты виноват.

— Я исправлю, — сказал он, подходя. В руках — иголка с ниткой. Чёрной. — Повернись.

Я повернулась. Он начал пришивать пуговицу — аккуратно, быстро, как будто делал это тысячу раз.

— Ты умеешь шить? — удивилась я.

— Я — критик, — ответил он. — Я должен знать, как сидит ткань, как лежит шов, как держится пуговица. Иначе как я буду ругать чужие коллекции?

— Ты ругаешь не швы, — сказала я. — Ты ругаешь души.

— Души, которые не умеют шить, — поправил он. — Готово.

Он откусил нитку. Провёл пальцем по пуговице, проверяя, крепко ли держится.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он. — Теперь ты должна мне эскиз. Новый. Про сегодняшнее утро.

— А что было сегодня утром? — спросила я с притворным недоумением.

— То, чего не было, — ответил он. — Но могло бы быть. Если бы мы не были такими трусами.

— Мы не трусы, — сказала я. — Мы — стратеги. Выжидаем момент.

Он усмехнулся, поцеловал меня в лоб.

— Пошли, — сказал он. — Нас ждут великие дела. Или великие провалы. Посмотрим.

Мы вышли из его квартиры — старой сталинки с высокими потолками и лифтом с коваными решётками. Спустились вниз. На улице — Москва, утренняя, суетливая, пахнущая бензином и выпечкой из ближайшей булочной.

— На такси? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Давай пройдёмся. Мне нужно проветрить голову.

— Голову или совесть? — спросил он.

— И то, и другое, — ответила я.

Мы пошли пешком. Мимо Патриарших — тех самых, где вчера он меня поцеловал. Мимо домов, где живут люди, которые никогда не узнают, что их сосед — самый страшный критик страны. Мимо витрин, в которых отражались мы — двое, идущие рядом, не держась за руки, но так близко, что между нами не пролезет даже сплетня.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— А что, если у нас ничего не получится? С брендом? С инвесторами? С нами?

Он остановился. Повернулся ко мне.

— Тогда мы попробуем ещё раз, — сказал он. — И ещё. И ещё. Пока не получится. Или пока не умрём от старости. Я не сдаюсь, Громова. Это не в моих правилах.

— А вдруг я сдамся? — спросила я.

— Ты? — он усмехнулся. — Ты — волчица. Волчицы не сдаются. Они дохнут, но не сдаются. А ты ещё не навоевалась. Я вижу.

— Откуда ты знаешь?

— По глазам, — ответил он. — У тебя в глазах — огонь. Тот самый, который был у тебя на подиуме. Который ты показывала инвесторам. Который ты прятала десять лет. Он не погас. Он только разгорается.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые целовали меня прошлой ночью так, как не целовал никто и никогда.

— Ты прав, — сказала я. — Я не сдамся. Я не для того выжила, чтобы сдаться.

— Вот и отлично, — сказал он. — Тогда пошли. Инвесторы не ждут. А если и ждут — тем хуже для них.

Мы пошли дальше. И я чувствовала, как внутри разгорается тот самый огонь — не тот, который сжигает, а тот, который освещает путь.

Война продолжалась. Но теперь я знала: я не одна.

И это было страшно.

И это было прекрасно.

В офисе мы разошлись по разным углам — я на четвёртый этаж, он на третий. Никаких лишних взглядов, никаких касаний. Только «доброе утро» и «кофе будете?» от секретарши, которая ничего не заметила — или сделала вид.

Лена встретила меня в коридоре.

— Ты сегодня какая-то… другая, — сказала она, вглядываясь в моё лицо. — Выспалась, что ли?

— Выспалась, — ответила я. — Впервые за десять лет.

— И где же ты спала? — спросила она с притворным любопытством. — В офисе? На диване?

— В гостях, — ответила я. — У подруги.

— У подруги, — повторила она с иронией. — Ну-ну. Ладно, не хочешь — не говори. Но имей в виду: ты светишься. И если так пойдёт дальше, через неделю все узнают, что у тебя роман. С кем — пока не ясно. Но узнают.

— Пусть узнают, — сказала я. — Мне нечего скрывать.

— Правда? — она подняла бровь.

— Правда, — ответила я. — Я устала скрывать. Себя. Свои чувства. Свою жизнь. Я десять лет была чьей-то тенью. Теперь я хочу быть собой. При всех. Со всеми своими плюсами и минусами. С романом. С бывшим мужем-козлом. С детьми. С долгами. С надеждами.

Лена посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась — впервые без иронии, без скепсиса, по-настоящему.

— Знаешь, Громова, — сказала она. — А ты мне всё больше нравишься.

— Взаимно, — ответила я.

Мы разошлись. Я пошла к себе в кабинет, села за стол, включила компьютер.

На экране — эскиз «Пропасти». Незаконченный. Я смотрела на него и видела не платье. Я видела себя. Стоящую на краю. Смотрящую вниз.

И — не боящуюся прыгнуть.

Я взяла стилус и начала рисовать. Не платье. Будущее. Своё. Его. Наше. То, которое я сама выбрала. Не потому, что должна. А потому, что хочу.

За окном вставало солнце. Москва просыпалась — огромная, шумная, равнодушная. Но где-то там, в её недрах, в её сердце, в её бетонных джунглях — рождалась новая жизнь.

Моя жизнь.

Свободная.

Настоящая.

Я улыбнулась и начала рисовать.