Глава 16. Первый день без войны, или Как я училась жить заново

Утро после суда было странным.

Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок. Тёплое, ровное дыхание. Чужое. Но уже не пугающее.

Я открыла глаза. Серая стена. Не моя. Комната Гордеева. Я снова осталась у него — после вчерашнего разговора с Таей, после того, как дети уснули, после того, как он написал «Навсегда».

Я не планировала. Просто взяла такси, назвала адрес, и вот я здесь. В его постели. Второй раз за неделю. И мне не хотелось убегать.

— Ты не спишь? — спросил он. Голос сонный, хриплый.

— Уже нет, — ответила я. — Думаю.

— О чём?

— О том, что теперь будет. Когда нет войны. Когда не нужно ни с кем бороться. Когда можно просто… жить.

Он помолчал.

— Страшно? — спросил он.

— Да, — честно ответила я. — Потому что я привыкла воевать. Я умею воевать. А жить… я разучилась.

— Научимся, — сказал он. — Вместе.

Он обнял меня, притянул к себе. Я чувствовала его сердце — ровное, спокойное. Не как у меня — колотится, как бешеное.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— А ты боишься?

— Всегда, — ответил он. — Каждый день. С тех пор как встретил тебя. Потому что ты — единственная, кто может меня разрушить. И единственная, кто может сделать счастливым. Я не знаю, что выберут твои руки. Поэтому боюсь.

— Мои руки выбрали тебя, — сказала я. — Уже. Разве не видно?

— Видно, — сказал он. — Но я не верю. Привык, что всё хорошее заканчивается.

— В этот раз не закончится, — сказала я. — Потому что я не та, кого бросают. Я — та, кто выбирает. И я выбрала тебя.

Он поцеловал меня в макушку.

— Тогда не пожалей, — сказал он. — Я предупреждал: я сложный.

— Я сама сложная, — ответила я. — Мы подходим друг другу. Как два пазла с отломанными краями.

— Романтично, — усмехнулся он.

— А ты хотел розовых пони и единорогов? — спросила я. — Это не ко мне.

— Это и не нужно, — сказал он. — Мне нужна ты. Со всеми твоими тараканами, шрамами, страхами. Ты — самая настоящая из всех, кого я встречал.

Я повернулась к нему, посмотрела в глаза.

— Тогда не отпускай, — сказала я. — Держи крепко. Я умею убегать.

— Не убежишь, — сказал он. — Я быстрее.

— Это мы ещё посмотрим, — усмехнулась я.

Он поцеловал меня. Долго, медленно, как будто у нас была вечность. И, может быть, она у нас действительно была.

В офис мы приехали вместе. Но вошли в разные двери — я через главный вход, он через служебный. Лена встретила меня в коридоре с таким лицом, будто знала всё.

— Выспалась? — спросила она с иронией.

— Выспалась, — ответила я.

— И где же ты спала? На этот раз — тоже у подруги?

— У подруги, — кивнула я. — У очень хорошей подруги.

— С парфюмом «кожа и табак»? — спросила она, принюхиваясь. — Дорогая подруга.

— Очень, — сказала я. — Лен, не начинай.

— Я и не начинаю, — ответила она. — Я просто рада за тебя. Ты заслужила счастье. Даже если оно — ворчливый критик с комплексом бога.

— Он не ворчливый, — сказала я. — И не с комплексом.

— Конечно, — усмехнулась она. — Ладно, иди работай. У тебя сегодня встреча с Элеонорой Павловной. Она приедет в одиннадцать. Будь готова.

— Я всегда готова, — сказала я.

— В это я верю, — ответила Лена. — После того, как ты вышла на подиум в чём мать родила и рассказала всему миру, что твой бывший — вор, я верю в тебя всё.

— Я была не в чём мать родила, — возмутилась я. — На мне было платье.

— Твоё тело было главнее платья, — сказала Лена. — Это и есть талант. Не прятать, а показывать. Снимать шкуру и говорить: «Смотрите, вот она я. Со всеми шрамами. И мне не стыдно».

Я посмотрела на неё.

— Ты сегодня философ, — сказала я.

— Я сегодня выспалась, — ответила она. — Впервые за месяц. У тебя получилось. Ты выиграла. И мне не нужно больше думать, как вытаскивать тебя из скандалов. Можно просто работать.

— Не расслабляйся, — сказала я. — Скандалы ещё будут.

— Но теперь они будут не про тебя, — ответила она. — А про твои платья. Это другое. Это — приятные скандалы.

Она ушла. Я пошла к себе в кабинет.

Элеонора Павловна приехала ровно в одиннадцать.

Ни минутой раньше, ни минутой позже. В том же идеальном костюме, с той же ниткой жемчуга, с тем же ледяным взглядом.

— Громова, — сказала она, входя без стука. — Я видела новости. Поздравляю. Вы развелись. Теперь вы — официально никто.

— Я всегда была никем, — ответила я. — Просто раньше я была «женой Соболева». А теперь я — просто Снежана Громова. Мне так больше нравится.

— Зря, — сказала она, садясь напротив. — Имя мужа — это бренд. Вы могли бы использовать его. Раскрутиться на скандале. Сделать себе имя.

— Я сделаю себе имя сама, — ответила я. — Без его фамилии. Без его денег. Без его скандалов.

— Гордая? — спросила она.

— Упрямая, — поправила я. — Это разные вещи.

Она усмехнулась.

— Ладно, — сказала она. — Перейдём к делу. Ваш бренд. «Свобода». Название мне не нравится. Слишком пафосно. Слишком политизированно. Но менять мы его не будем — уже вложены деньги в регистрацию. Итак, план на первый квартал: двенадцать образов, две капсулы. Весна-лето и предосенняя коллекция. Бюджет — вот.

Она протянула мне папку. Толстую, кожаная, с золотым тиснением.

Я открыла. Цифры. Много цифр. Больше, чем я ожидала.

— Это… это очень щедро, — сказала я.

— Я не щедрая, — ответила она. — Я расчётливая. Я вкладываю деньги в то, что принесёт прибыль. Если вы провалитесь — я потеряю. Если вы выиграете — я выиграю. Это бизнес, Громова. Не благотворительность.

— Я понимаю, — сказала я. — Я не прошу благотворительности. Я прошу шанса.

— Вы его получили, — сказала она. — Не подведите.

Она встала.

— И ещё, — сказала она, уже у двери. — Ваш… друг. Гордеев. Он хороший критик. Но плохой бизнесмен. Не позволяйте ему принимать финансовые решения. Доверяйте мне. И своему чутью. У вас оно есть. Я проверила.

— Спасибо, — сказала я. — Я учту.

Она кивнула и вышла. Я осталась одна.

Сидела, смотрела на папку, на цифры, на планы. И чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство. Не победа — пока рано. Но первый шаг. К новой жизни. К новым деньгам. К новой свободе.

Вечером я вернулась домой. Уставшая, но счастливая.

Тая сидела на кухне, делала уроки. Макар — под столом, строил из кастрюль крепость.

— Мам, — сказала Тая, поднимая голову. — У нас сегодня было родительское собрание.

— И? — спросила я, садясь напротив.

— Учительница сказала, что я могу участвовать в городском конкурсе дизайнеров. Для школьников. Нужно представить три эскиза и сшить одно платье.

— Это же здорово! — воскликнула я. — Ты будешь участвовать?

— Не знаю, — сказала она, опуская глаза. — А если у меня не получится? Если мои эскизы будут хуже, чем у других? Если я опозорюсь?

— Тая, — я взяла её за руку. — Помнишь, что я тебе говорила? Страх — это нормально. Он не должен тебя останавливать. Он должен быть топливом.

— А если я проиграю? — спросила она.

— Тогда ты проиграешь, — ответила я. — И это будет опыт. Ты узнаешь, что не получилось, и сделаешь лучше в следующий раз. Победа — это не главное. Главное — попробовать.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты правда так думаешь? Или просто меня успокаиваешь?

— Правда, — сказала я. — Я сама проигрывала сотни раз. И ничего. Выжила. Даже стала сильнее.

— А если я выиграю? — спросила она.

— Тогда мы это отметим, — улыбнулась я. — Всем миром. С шампанским. И с тортом.

— С тремя тортами, — сказал Макар из-под стола.

— С тремя, — согласилась я.

Тая улыбнулась — впервые за сегодняшний день.

— Ладно, — сказала она. — Я попробую.

— Молодец, — сказала я. — Я горжусь тобой. Уже. Даже без победы.

— Я знаю, — ответила она. — Ты всегда мной гордишься. Даже когда я получаю двойки.

— Двойки — это не страшно, — сказала я. — Страшно — не пытаться.

Она кивнула и вернулась к урокам.

Я пошла на кухню, налила себе чай. Ромашковый. Успокаивающий. Села у окна, смотрела на ночной город.

За стеклом — Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там — моя новая жизнь. Где-то там — моя старая боль. Где-то там — Андрей, который, наверное, уже в Швейцарии. Где-то там — Гордеев, который, наверное, сейчас работает, потому что не умеет отдыхать.

Я взяла телефон. Написала ему: «Сегодня Тая решила участвовать в конкурсе дизайнеров. Я горжусь ей. И собой. Немного».

Ответ пришёл через минуту: «Тобой можно гордиться. Очень. Ты вырастила дочь, которая не боится мечтать. Это дорогого стоит».

Я улыбнулась. Написала: «Ты сегодня придёшь?»

Пауза. Потом: «Если ты хочешь».

«Хочу».

«Тогда буду через час. С вином. И с мечом для Макара. Настоящим. Не игрушечным».

«Ты с ума сошёл. Ему семь лет».

«Ему семь лет. И он — мужчина. Мужчины должны уметь защищать тех, кого любят».

Я посмотрела на экран и почувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, которое бывает от чая или от одеяла. А другое — глубокое, настоящее, которое бывает только когда знаешь, что ты не одна.

«Приходи, — написала я. — Мы ждём».

«Я уже в пути».

Я положила телефон, пошла в ванную — умыться, расчесаться, накраситься. Не для него — для себя. Чтобы чувствовать себя красивой. Желанной. Живой.

Через час он был у двери. С бутылкой вина в одной руке и с длинной узкой коробкой в другой.

— Это мне? — спросил Макар, выскакивая из-за угла.

— Это тебе, — сказал Гордеев, протягивая коробку. — Но сначала — пообещай, что не будешь им размахивать в квартире. И не направишь на кота.

— Обещаю! — закричал Макар, выхватывая коробку. — Спасибо, дядя Кирилл! Ты самый лучший!

Он убежал в свою комнату, громко топая.

— А мне? — спросила Тая, появляясь в прихожей.

— А тебе — вот, — он протянул ей маленькую бархатную коробочку. — Открой.

Тая открыла. Внутри — брошь. Серебряная, в виде волчицы. Глаза — два маленьких сапфира.

— Это… это красиво, — выдохнула она. — Очень.

— Это — символ, — сказал Гордеев. — Волчица. Как твоя мама. Сильная. Смелая. И очень красивая.

Тая покраснела.

— Спасибо, — сказала она. — Я… я надену её на конкурс. Для удачи.

— Удачи тебе не нужно, — сказал он. — У тебя есть талант. И упрямство. Это лучше любой удачи.

Она улыбнулась и убежала в свою комнату — примерять брошь.

Мы остались вдвоём в прихожей.

— А мне? — спросила я, глядя на него.

— А тебе — вот, — он протянул мне руку.

Я взяла. Он притянул меня к себе, поцеловал. Долго, медленно, как будто мы не виделись год, а не несколько часов.

— Это всё? — спросила я, отрываясь от его губ.

— Это — начало, — ответил он. — А остальное — потом.

— Что — потом?

— Потом — вся жизнь, — сказал он. — Если ты согласна.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные слова.

— Согласна, — сказала я. — Давно согласна. Просто ждала, когда ты спросишь.

— А я ждал, когда ты будешь готова ответить, — сказал он.

— Я готова, — ответила я. — Ещё в тот день, когда пришла на собеседование в своих дурацких туфлях.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому и нанял тебя.

— Из-за туфель? — усмехнулась я.

— Из-за тебя, — ответил он. — Из-за твоих глаз. Из-за твоей злости. Из-за твоей свободы. Ты была — свободна. Даже когда не знала этого. Даже когда думала, что ты — в клетке.

— А теперь? — спросила я. — Теперь я свободна?

— Теперь — да, — ответил он. — Потому что ты выбрала себя. А не его. Не меня. Не обстоятельства. Себя.

Я посмотрела на него. И поняла, что он прав.

Свобода — это не когда нет цепей. Свобода — это когда ты сама выбираешь, на ком они застегнутся. И готова нести ответственность за этот выбор.

Я выбрала его. И себя. И детей. И работу. И эту безумную, сложную, прекрасную жизнь.

И я не жалела.

Ни о чём.

Ночью, когда дети уснули, мы сидели на кухне, пили вино и смотрели в окно. За стеклом — Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там — наша новая жизнь. Где-то там — наши старые боли. Где-то там — Андрей, который лечится. Где-то там — наше будущее, которое мы строили сами.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— А что, если у нас ничего не получится? С брендом? С нами?

— Тогда мы попробуем ещё раз, — ответил он. — И ещё. И ещё. Пока не получится. Или пока не умрём от старости. Я не сдаюсь, Снежана. Это не в моих правилах.

— А вдруг я сдамся? — спросила я.

— Ты? — он усмехнулся. — Ты — волчица. Волчицы не сдаются. Они дохнут, но не сдаются. А ты ещё не навоевалась. Я вижу.

— Откуда ты знаешь?

— По глазам, — ответил он. — У тебя в глазах — огонь. Тот самый, который был у тебя на подиуме. Который ты показывала инвесторам. Который ты прятала десять лет. Он не погас. Он только разгорается.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные слова.

— Ты прав, — сказала я. — Я не сдамся. Я не для того выжила, чтобы сдаться.

— Вот и отлично, — сказал он. — Тогда пошли. Нас ждут великие дела. Или великие провалы. Посмотрим.

Он взял меня за руку. Я встала.

Мы пошли в спальню. Не потому, что хотели секса. А потому, что хотели быть рядом. Чувствовать тепло друг друга. Дышать одним воздухом. Знать, что утро наступит. И мы встретим его вместе.

Утро наступило.

Серое, московское, промозглое. Но тёплое — потому что я была не одна.

Я лежала в его постели, смотрела на его спящее лицо и думала о том, как странно устроена жизнь. Десять лет я была замужем за человеком, который не ценил меня. А теперь я просыпаюсь рядом с мужчиной, который смотрит на меня так, будто я — чудо.

И это пугало. Потому что я не привыкла к чудесам. Я привыкла к боли.

Но, может быть, пришло время привыкать к новому.

Я поцеловала его в щёку.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе, — ответил он, не открывая глаз. — Ты сегодня рано.

— Я сегодня счастлива, — сказала я. — Это разгоняет сон.

Он открыл глаза, посмотрел на меня.

— Тогда будем счастливы каждый день, — сказал он. — Чтобы рано просыпаться и успевать больше.

— Договорились, — улыбнулась я.

Мы встали, позавтракали, поехали в офис. По дороге я смотрела в окно на московские улицы, на людей, которые спешили по своим делам, и думала о том, что каждый из них — тоже воин. У каждого — своя война. Свои победы. Свои поражения.

Главное — не сдаваться.

Главное — верить.

Главное — знать, что утро наступит. И ты встретишь его с теми, кого выбрал.

Я выбрала.

И не жалела.

Ни о чём.