Глава 17. Звонок из прошлого, или Как я сказала «нет» в сотый раз и наконец-то поверила себе

Было воскресенье.

Мы сидели на кухне — я, Тая, Макар и Гордеев. Да, теперь он был частью наших воскресений. Приходил утром, приносил круассаны из той самой булочной на Патриарших, пил кофе с моим ромашковым чаем (говорил, что «это отвратительно, но ради тебя я готов терпеть»), играл с Макаром в фехтование (после того как я спрятала настоящий меч в шкаф и выдала вместо него мягкую пеналку), помогал Тае с эскизами для конкурса.

Обычное воскресенье. Семейное. Тёплое. Такое, о котором я мечтала десять лет, но никогда не имела.

— Мам, — сказала Тая, пододвигая ко мне планшет. — Посмотри. Я нарисовала новый эскиз. Для конкурса. Это платье называется «Свобода». Как наш бренд.

Я посмотрела. На экране — длинное, струящееся платье цвета утреннего неба — от бледно-голубого у плеч до глубокого синего у подола. Простой крой, но неожиданная деталь — разрез на спине, открывающий лопатки, и тонкие бретели, которые пересекались на спине, образуя крылья.

— Тая, — выдохнула я. — Это… это гениально.

— Правда? — она покраснела. — Ты не врёшь?

— Я никогда не вру насчёт эскизов, — сказала я. — Ты знаешь.

— Дай посмотреть, — Гордеев взял планшет, долго изучал рисунок. — Неплохо, — сказал он наконец. — Даже очень. Для двенадцати лет — выдающийся результат. Чувствуется рука мастера. И школа. — Он посмотрел на меня. — Ты её учила?

— Нет, — ответила я. — Она сама. Я только показывала, как держать карандаш. Остальное — её талант.

— Талант без труда — ничто, — сказал он. — Она работает. Много. Я вижу. Это важно.

Тая улыбнулась — счастливая, гордая, немного смущённая.

— Спасибо, — сказала она. — Я… я постараюсь не подвести.

— Не подведёшь, — сказал Гордеев. — У тебя есть всё, чтобы выиграть. И даже если не выиграешь — ты уже победила. Потому что попробовала.

— Вы с мамой как будто сговорились, — сказала Тая. — Говорите одно и то же.

— Мы не сговаривались, — ответил он. — Мы просто оба знаем, что такое страх. И что такое смелость.

Тая кивнула, забрала планшет и убежала в свою комнату — доделывать эскизы.

Макар сидел под столом, строил из конструктора космический корабль. Гордеев помогал ему — подавал детали, советовал, где лучше приклеить двигатели. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство.

Семья.

У меня снова была семья.

Не такая, как раньше — фальшивая, натянутая, похожая на декорацию. А настоящая — с ссорами, спорами, разногласиями, но с любовью. С тёплыми воскресными утрами. С круассанами из булочной. С фехтованием на пеналках. С разговорами о будущем.

— О чём задумалась? — спросил Гордеев, заметив мой взгляд.

— О том, как быстро летит время, — ответила я. — Ещё год назад я не могла представить, что буду сидеть вот так. С тобой. С детьми. И чувствовать себя… дома.

— Ты и была дома, — сказал он. — Просто не знала этого.

— Нет, — покачала я головой. — Там, с Андреем, это был не дом. Это была клетка. Красивая, дорогая, но клетка. А здесь… здесь я могу быть собой. И меня не пытаются переделать.

— Я не умею переделывать, — сказал он. — Я умею только принимать. Или не принимать. Тебя я принял. С первого дня. Как только увидел твои эскизы.

— Даже когда я пришла на собеседование в своих дурацких туфлях? — усмехнулась я.

— Особенно тогда, — ответил он. — Ты была такая… живая. Не как все эти выхолощенные модели и дизайнеры, которые приходят и говорят правильные слова. Ты пришла и сказала правду. О боли. О страхе. О надежде. Это дорогого стоит.

— Или безумия, — сказала я.

— И то, и другое, — согласился он. — Но безумие — это тоже талант. Просто не все умеют его правильно использовать.

Я хотела что-то ответить, но в этот момент зазвонил телефон.

Номер был незнакомый. Швейцария. Я замерла.

— Кто это? — спросил Гордеев, заметив моё напряжение.

— Не знаю, — ответила я. — Но код — швейцарский.

— Возьми, — сказал он. — Узнаешь.

Я взяла трубку.

— Алло?

— Снежана, — голос Андрея. Тихый, усталый, какой-то… другой. Не тот, который кричал на меня в офисе. Не тот, который писал гневные письма. Другой. Сломанный. — Снежана, не вешай трубку. Пожалуйста.

Я молчала. Смотрела на Гордеева. Он взял Макара и увёл в другую комнату, закрыв за собой дверь.

— Я слушаю, — сказала я.

— Я в клинике, — сказал Андрей. — Третья неделя. Лечусь. От зависимости. От всего. — Он замолчал. — Трудно. Очень. Но я стараюсь. Ради детей. Ради себя. Ради… ради того, чтобы однажды посмотреть в зеркало и не увидеть там чудовище.

— Зачем ты звонишь? — спросила я. — Чтобы я пожалела тебя?

— Нет, — ответил он. — Чтобы сказать… что я понял. Что я всё разрушил. Нашу семью. Твою карьеру. Свою жизнь. Детство Таи и Макара. — Голос дрогнул. — Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслужил. Я просто… хочу, чтобы ты знала: я больше не буду делать больно. Ни тебе. Ни детям. Никому.

— Ты уже сделал, — сказала я. — Всё, что мог. И даже больше.

— Знаю, — ответил он. — И буду расплачиваться за это. Всю жизнь. — Пауза. — Снежана, передай Тае… передай, что я люблю её. И Макара. Что я… что я буду стараться стать лучше. Ради них.

— Передам, — сказала я. — Но не потому, что ты просишь. А потому, что они имеют право знать.

— Спасибо, — сказал он. — И… Снежана… я видел новости. У тебя всё получается. Бренд, коллекция, инвесторы. Я… я рад за тебя. Правда.

— Правда? — усмехнулась я. — Ты, который называл мои эскизы «баловством»? Который крал мои идеи? Который делал всё, чтобы я не состоялась?

— Да, — ответил он. — Я был идиотом. Ревнивым, трусливым идиотом. Мне было страшно, что ты станешь успешнее меня. Что ты уйдёшь. Что ты докажешь, что я — никто без тебя. — Он выдохнул. — И ты доказала. Я — никто. А ты — всё. Ты — талант. Ты — сила. Ты — свобода. Я понял это слишком поздно.

— Лучше поздно, чем никогда, — сказала я. — Но это не значит, что я тебя простила.

— Я и не прошу, — ответил он. — Я просто… хочу, чтобы ты знала: я вижу тебя. Наконец-то. Настоящую. И мне стыдно, что я сделал с тобой.

— Стыд — это не наказание, — сказала я. — Это начало. Начни с себя. Стань лучше. Для детей. Для себя. Не для меня.

— Постараюсь, — сказал он. — Снежана… можно я позвоню Тае? Сама решит, брать трубку или нет.

— Позвони, — сказала я. — Но не дави. Она имеет право злиться. Имеет право не прощать. Имеет право не хотеть говорить.

— Я понимаю, — ответил он. — Спасибо. За всё. За детей. За терпение. За то, что не разрушила меня окончательно, хотя могла.

— Я не мстительна, — сказала я. — Я просто хочу жить. Без войны. Без лжи. Без тебя.

— Я понял, — сказал он. — Прощай, Снежана.

— Прощай, Андрей.

Я положила трубку.

Сидела, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не обида — она ушла давно. Не боль — она притупилась. А надежда. Та самая, глупая, девчоночья надежда, что он изменится. Что он придёт и скажет: «Прости, я был дураком, давай начнём сначала». Она умирала десять лет. И только сейчас, глядя на экран телефона с закончившимся звонком, я поняла: она умерла окончательно.

И это было хорошо.

Потому что надежда — это цепь. Самая тяжёлая. И когда она падает — становится легко.

Гордеев вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Ну? — спросил он. — Что он хотел?

— Извиниться, — ответила я. — Сказать, что он лечится. Что он понял свои ошибки. Что он рад за меня.

— И ты ему поверила? — спросил он, садясь напротив.

— Не знаю, — честно сказала я. — Но я решила не проверять. Он — в прошлом. Ты — в настоящем. Дети — в будущем. Всё остальное — неважно.

— Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем я думал.

— Я не сильная, — ответила я. — Я просто устала бояться. Бояться, что он вернётся. Бояться, что я не справлюсь. Бояться, что я не заслуживаю счастья. Я устала. И решила: хватит.

— И как, получается? — спросил он.

— Пока да, — ответила я. — Но я знаю, что будут дни, когда страхи вернутся. Когда я буду сомневаться. Когда захочется всё бросить и спрятаться. Но я больше не буду прятаться. Я буду идти вперёд. Даже если страшно. Даже если больно. Даже если кажется, что ничего не получится.

— Я буду рядом, — сказал он. — В такие дни — особенно. Держать за руку. Говорить, что ты справишься. Даже если сама не веришь.

— А если ты устанешь? — спросила я. — Если я буду слишком сложной? Слишком требовательной? Слишком… эмоциональной?

— Я не устану, — сказал он. — Я ждал тебя десять лет. Десять лет я был машиной. Без чувств. Без желаний. Без надежд. А потом пришла ты. И всё сломала. В хорошем смысле. Ты сломала мою броню. Ты заставила меня снова чувствовать. И теперь я не хочу возвращаться назад. Я хочу быть с тобой. Даже если это трудно. Даже если это страшно. Даже если это продлится всего один день.

— А если продлится дольше? — спросила я. — Если это будет длиться годами? Если мы состаримся вместе, будем ворчать друг на друга, спорить о пуговицах и швах, водить внуков на фехтование?

— Тогда я буду самым счастливым ворчуном на свете, — ответил он. — Потому что я буду с тобой. А всё остальное — неважно.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные слова.

— Поцелуй меня, — сказала я. — А то я сейчас расплачусь от счастья, а это некрасиво.

Он поцеловал. Долго, медленно, как будто у нас была вечность. И, может быть, она у нас действительно была.

Вечером, когда Гордеев ушёл, я сидела на кухне с Таей. Макар уже спал — утомил дедушку Кирилла (как он теперь называл Гордеева) своими космическими кораблями и заснул прямо на ковре, обнимая пеналку.

— Мам, — сказала Тая, — папа звонил. Я не взяла трубку.

— Почему? — спросила я.

— Не знаю, — ответила она. — Испугалась. А вдруг он опять будет кричать? А вдруг он опять скажет, что мои эскизы — «баловство»? А вдруг он опять сделает больно?

— Тая, — я взяла её за руку. — Твой папа лечится. Он в клинике. Он сказал, что понял свои ошибки. Что он хочет стать лучше. Ради вас. Ради себя.

— А если он врёт? — спросила она. — Если он снова начнёт пить? Если он снова будет делать больно?

— Тогда ты имеешь право не общаться с ним, — ответила я. — Имеешь право злиться. Имеешь право не прощать. Но я думаю… я думаю, он заслуживает одного шанса. Не потому, что он отец. А потому, что он — человек. Который оступился. Который признал свои ошибки. Который пытается исправиться.

— А если он не исправится? — спросила она.

— Тогда ты будешь знать, что попробовала, — ответила я. — И не будешь жалеть, что не дала ему шанса. Жалеть — это тяжело. Обида — это тяжело. А попробовать — не страшно. Ты всегда можешь остановиться. Всегда можешь сказать «стоп». Всегда можешь уйти. Но сначала — попробуй. Хотя бы один раз.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты поэтому дала ему шанс? Десять лет назад? Поэтому терпела?

— Да, — честно сказала я. — Я давала ему шанс каждый день. Каждый день надеялась, что он изменится. И каждый день разочаровывалась. — Я вздохнула. — Но я не жалею. Потому что если бы я не попробовала — я бы всю жизнь думала: «А что, если?». А теперь я знаю. Я попробовала. И поняла, что он не изменится. Не для меня. Не для вас. Не для себя. Пока сам не захочет. — Я посмотрела на Таю. — Теперь он, кажется, захотел. Это его шанс. Не твой. Ты здесь ни при чём. Ты не обязана его спасать. Не обязана верить. Не обязана прощать. Ты просто можешь быть рядом. Если захочешь. Если нет — тоже можешь. Выбор за тобой.

— А ты? — спросила она. — Ты будешь рядом?

— Нет, — сказала я. — Моя история с ним закончена. Я прошла свой путь. Теперь его очередь. Он должен пройти свой. Один. Без меня. Без тебя. Без поддержки. Только так можно понять, кто ты есть на самом деле. Когда никто не держит за руку.

Она кивнула.

— Я подумаю, — сказала она. — Завтра. Или послезавтра. Я позвоню ему. Когда буду готова.

— Когда будешь готова, — согласилась я. — Не раньше.

Она обняла меня, поцеловала в щёку и ушла в свою комнату.

Я осталась одна на кухне.

Сидела, пила остывший чай, смотрела в окно. За стеклом — Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там — моя новая жизнь. Где-то там — моя старая боль. Где-то там — Андрей, который лечится. Где-то там — Гордеев, который, наверное, сейчас читает сводки новостей и думает обо мне.

Я взяла телефон. Написала ему: «Сегодня Тая сказала, что боится звонить отцу. Я сказала ей, что она не обязана. Но что попробовать стоит. Я правильно сделала?»

Ответ пришёл через минуту: «Ты всегда делаешь правильно. Потому что ты думаешь не о себе. А о них. О её страхах. О его шансе. О будущем, в котором не будет сожалений».

Я улыбнулась. Написала: «Ты слишком хорошо обо мне думаешь».

«Я думаю о тебе так, как ты заслуживаешь. И даже лучше».

«Спокойной ночи, Кирилл».

«Спокойной ночи, Снежана. Завтра — новый день. Новая битва. Новая победа. Я буду рядом».

«Я знаю. Спасибо».

Я положила телефон. Выключила свет. Пошла в спальню.

В комнате было темно. Но я не боялась темноты. Потому что знала: утро придёт. И с ним — новая жизнь.

Не идеальная. Не простая. Не безоблачная.

А настоящая.

С ошибками. С падениями. С победами. С любовью.

С тем, кто рядом.

С тем, кого я выбрала.

Сама.

Свободно.

Навсегда.