Глава 18. Кризис в раю, или Как мы с Гордеевым чуть не разрушили всё за один день

Это случилось через три недели после суда.

Мы были счастливы. Ну, почти. Настолько счастливы, насколько могут быть два человека с кучей тараканов в голове, кучей обязательств и кучей невысказанных страхов. Мы работали вместе, жили вместе (по выходным — у меня, иногда — у него, когда дети оставались с моей мамой), строили планы, спорили о пуговицах и швах, мирились в подсобке и снова спорили.

Это было похоже на ту самую сказку, в которую я перестала верить десять лет назад.

Но сказки, как известно, имеют свойство заканчиваться. Особенно когда в них врывается реальность.

Всё началось с утренней планерки.

Мы сидели в конференц-зале — я, Гордеев, Лена, Артём, Костя, Катя с синими волосами и новый сотрудник, Дима, который отвечал за производство. На повестке — запуск первой партии. Две капсулы, двенадцать образов, сто двадцать единиц товара. Срок — три недели.

— Это невозможно, — сказал Костя, как только я озвучила план. — Три недели — это нереально. Ткани только придут через десять дней. На пошив нужно минимум две недели. Плюс примерки, плюс брак, плюс...

— Костя, — перебил Гордеев. — Мы обсуждали это вчера. Ты сказал, что справишься.

— Я сказал, что справлюсь, если не будет форс-мажоров, — проворчал он. — А форс-мажоры будут. Всегда.

— Тогда давай их предусмотрим, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — В чём проблема? Ткани? Люди? Оборудование?

— Во всём, — буркнул Костя. — Но главное — в деньгах. У нас нет бюджета на сверхурочные. Если мы будем шить в три смены — придётся платить в полтора раза больше. Элеонора Павловна не одобрит.

— Элеонора Павловна не главная, — сказал Гордеев. — Главная — Громова. И если она сказала, что нужно успеть, значит, нужно успеть.

— Легко тебе говорить, — фыркнул Костя. — Ты не сидишь за швейной машинкой по ночам.

— Я сижу за компьютером по ночам, — парировал Гордеев. — И никто не жалуется.

— Хватит! — я стукнула ладонью по столу. Все замолчали. — Костя, ты прав. Бюджет ограничен. Но и сроки поджимают. Элеонора Павловна хочет видеть коллекцию на витринах к началу сезона. Если мы опоздаем — она выйдет из проекта. Мы останемся без денег. Без производства. Без всего. — Я посмотрела на него. — Поэтому давай думать, а не спорить. Как мы можем ускорить процесс без дополнительных затрат?

Костя помолчал, потом сказал:

— Если найти швей, которые согласятся работать сдельно, а не почасово. Тогда мы платим только за результат. Но таких мало. И они дорогие.

— Ищи, — сказала я. — Артём, поможешь с объявлениями. Лена, подключи свои связи. Может, кто-то из знакомых знакомых знает хороших мастериц.

— А ты? — спросила Лена. — Ты что будешь делать?

— Я буду шить, — ответила я. — Сама. По ночам. Как в старые добрые времена.

— С ума сошла? — воскликнул Гордеев. — Ты не можешь шить по ночам. У тебя дети. Работа. И я... — он запнулся, — я хочу, чтобы ты спала хотя бы иногда.

— Я высплюсь, когда умру, — усмехнулась я. — А сейчас — работа.

Лена перевела взгляд с меня на Гордеева и обратно.

— Вы двое, — сказала она, — вы невыносимы. По отдельности — ещё куда ни шло. Вместе — просто катастрофа.

— Это наша суперсила, — сказала я. — Раздражать окружающих.

— У вас это отлично получается, — буркнул Костя и вышел из-за стола. — Ладно, пойду искать швей. Не надейтесь на чудо.

Он ушёл. Артём и Лена переглянулись и тоже вышли — обсуждать план действий. Катя и Дима испарились следом.

Мы остались вдвоём.

— Ты не будешь шить по ночам, — сказал Гордеев, когда за всеми закрылась дверь.

— Буду, — ответила я. — Это не обсуждается.

— Снежана, — он встал, подошёл ко мне. — Ты не железная. У тебя есть предел. Если ты его перейдёшь — свалишься. А без тебя проект провалится. Я провалюсь. Дети останутся без матери. Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы проект состоялся, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я не для того разводилась, не для того строила бренд, не для того воевала с инвесторами, чтобы всё рухнуло из-за того, что я не досидела пару ночей.

— А если ты рухнешь? — спросил он. — Если твоё сердце не выдержит? Если ты окажешься в больнице? Что тогда?

— Тогда ты возьмёшь на себя всё, — ответила я. — Ты — критик. Ты умеешь работать под давлением.

— Я не умею работать без тебя, — сказал он тихо. — Ты — не сотрудник. Ты — ... — он запнулся.

— Кто? — спросила я.

— Ты знаешь кто, — ответил он. — Не заставляй меня говорить это вслух. Я ещё не привык.

— А я привыкла, — сказала я. — Я привыкла к тому, что ты — рядом. Что ты — опора. Что ты — тот, на кого можно положиться. Но это не значит, что я могу перестать быть сильной. Я не умею быть слабой. Я разучилась.

— Научись, — сказал он. — Ради меня. Ради детей. Ради себя.

— Не сейчас, — ответила я. — Сейчас — работа. Потом — будем разбираться с моими тараканами.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент дверь открылась, и вошла секретарша с важным видом.

— Там Элеонора Павловна на связи, — сказала она. — Говорит, что хочет обсудить «критический вопрос».

— Какой ещё критический? — спросил Гордеев.

— Не уточнила, — ответила секретарша. — Но голос у неё был недовольный.

Мы переглянулись.

— Соединяй, — сказала я.

Через минуту голос Элеоноры Павловны разнёсся по конференц-залу через громкую связь.

— Громова, — сказала она без приветствия. — У меня проблемы. Большие.

— Какие? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Ваш бывший муж, — ответила она. — Он только что дал интервью. Заявил, что коллекция «Свободы» — это плагиат его идей. Что вы украли у него эскизы, когда жили вместе. Что он подаст в суд на вас и на меня как на инвестора за использование интеллектуальной собственности.

У меня пересохло во рту.

— Это ложь, — сказала я. — У нас есть доказательства. Видео, эскизы, свидетели.

— Доказательства — это хорошо, — сказала она. — Но суд — это время. Деньги. Репутация. Пока вы будете доказывать, что вы правы, мои бутики потеряют прибыль. Я не готова рисковать.

— Вы хотите выйти из проекта? — спросила я.

— Я хочу, чтобы вы решили эту проблему, — ответила она. — Быстро. Тишина. Никаких скандалов. Если через неделю в прессе будет хоть одно упоминание о плагиате — я выхожу. И забираю деньги. Все.

— Поняла, — сказала я. — Я решу.

— Решайте, — сказала она и отключилась.

Я сидела, сжимая край стола, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, липкая, тошнотворная волна.

Паника.

— Снежана, — Гордеев подошёл, положил руку мне на плечо. — Мы справимся.

— Как? — спросила я, поднимая на него глаза. — Как мы справимся, если он будет делать это снова и снова? Каждый раз, когда у нас всё налаживается, он приходит и всё рушит?

— Потому что он — слабак, — сказал Гордеев. — А слабаки не умеют проигрывать. Они не умеют признавать поражение. Они будут биться до конца, даже если это разрушит их самих.

— И что нам делать? — спросила я. — Молчать? Оправдываться? Судиться?

— Действовать, — ответил он. — Не реагировать, а действовать. Он хочет войны — он её получит. Но на наших условиях. Не на его.

— Каких?

— Мы публикуем все доказательства. Все. Не одно видео, а всё, что у нас есть. Эскизы, даты, фото, видео, свидетельские показания. Мы выкладываем это в открытый доступ и говорим: «Вот правда. Решайте сами».

— А если ему поверят? — спросила я. — Если люди решат, что я — воровка?

— Тогда мы будем судиться, — ответил он. — И выиграем. Потому что правда на нашей стороне.

— А если не выиграем?

— Выиграем, — сказал он. — Я не допущу, чтобы ты проиграла. Ни в чём.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие уверенные слова.

— Ты правда веришь, что мы справимся? — спросила я.

— Я верю в тебя, — ответил он. — А ты веришь в меня. Вместе мы — сила. А сила всегда побеждает. Даже когда кажется, что нет.

Я кивнула. Встала.

— Тогда работаем, — сказала я. — Лена! Артём! Костя! Все сюда! У нас есть неделя, чтобы спасти бренд. Или похоронить его навсегда.

Следующие три дня были адом.

Мы работали по восемнадцать часов. Я рисовала эскизы, перерисовывала, переделывала, потому что Элеонора Павловна отвергла первые два варианта («Слишком скучно», «Слишком вызывающе», «Слишком похоже на то, что уже есть»). Лена обзванивала журналистов, договаривалась о публикациях, угрожала исками, если кто-то напечатает непроверенную информацию. Артём считал бюджеты, пересчитывал, ужимался, находил резервы. Костя искал швей, ругался с поставщиками, ездил на склады.

Гордеев был рядом. Всегда. Подвозил кофе, заставлял есть, уводил от компьютера, когда я начинала засыпать. Спал на диване в моём кабинете, потому что не хотел оставлять одну. Спорил до хрипоты, доказывая, что я не должна брать на себя слишком много.

— Ты не моя мама, — сказала я ему на второй день, когда он отобрал у меня стилус и заставил съесть бутерброд. — Я сама знаю, когда мне нужно есть.

— Ты не знаешь, — ответил он. — Ты забыла, как заботиться о себе. Привыкла, что никто не заботится. А теперь у тебя есть я. И я буду заботиться. Даже если ты будешь сопротивляться.

— Это звучит как угроза, — сказала я, жуя бутерброд.

— Это обещание, — ответил он. — Ешь. Потом будешь умничать.

Я ела. Потому что он был прав. Я забыла, как заботиться о себе. Всегда было некогда. Сначала — муж, потом — дети, потом — работа. Себя я ставила в конец списка. Или не ставила вообще.

Но теперь у меня был он. Кто-то, кто ставил меня в начало.

И это было странно. И приятно. И страшно.

На четвёртый день мы опубликовали всё.

Сайт, который подготовил Артём, рухнул через час — слишком много людей хотели посмотреть доказательства. Видео, фото, сканы эскизов с датами, свидетельские показания моих институтских преподавателей, подруги Лены, даже бывших сотрудников Андрея, которые подтвердили, что он не раз выдавал мои идеи за свои.

Я сидела в своём кабинете, смотрела на экран и чувствовала, как внутри разливается странное, холодное спокойствие.

Всё. Я сказала правду. Всю. Без утайки. Без прикрас.

Теперь пусть люди решают.

— Громова, — раздался голос от двери.

Гордеев. С чашкой кофе в руке. Смотрел на меня.

— Заходи, — сказала я.

— Ты как? — спросил он, садясь напротив.

— Не знаю, — честно ответила я. — Как будто разделась догола. При всех. И жду, что меня забросают камнями. Или цветами.

— И тем, и другим, — сказал он. — Лена уже насчитала три сотни комментариев. Две трети — в твою поддержку. Остальные — тролли, которым всё равно, кто прав. Они просто хотят хайпа.

— А Андрей? — спросила я. — Что он говорит?

— Молчит, — ответил Гордеев. — Его адвокаты не берут трубку. Его пиар-служба ушла в глухую оборону. Он, кажется, понял, что проиграл.

— Или готовит ответный удар, — сказала я.

— Или готовит, — согласился он. — Но теперь у нас есть доказательства. И есть люди, которые за нас. Элеонора Павловна уже позвонила, сказала, что «впечатлена вашей смелостью» и не будет выходить из проекта.

— Правда? — я выдохнула. Впервые за четыре дня — выдохнула.

— Правда, — ответил он. — Ты спасла бренд. Своей правдой. Своей смелостью. Своими эскизами.

— Не я, — сказала я. — Мы.

— Мы, — согласился он. — Но без тебя не было бы нас. Ты — центр. Ты — сердце. Ты — «Свобода».

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные слова.

— Поцелуй меня, — сказала я. — А то я сейчас расплачусь, а это некрасиво.

Он поцеловал. Долго, медленно, как будто у нас была вечность. И, может быть, она у нас действительно была.

Вечером я вернулась домой. Уставшая, счастливая, опустошённая.

Тая сидела на кухне, делала уроки. Макар — под столом, строил из конструктора космический корабль.

— Мам, — сказала Тая, поднимая голову. — Я видела новости. Ты… ты молодец.

— Спасибо, — сказала я, садясь напротив. — Ты не злишься? Что я вынесла всё это на публику? Что теперь все будут обсуждать нашу семью?

— Злюсь, — честно ответила она. — Но понимаю. Ты защищала себя. Своё дело. Наше будущее. — Она помолчала. — Папа звонил. Сегодня утром. Сказал, что он не давал никакого интервью. Что это кто-то другой. Что его подставили.

— Ты ему веришь? — спросила я.

— Не знаю, — ответила она. — Но он плакал. Я слышала. Папа никогда не плачет. Даже когда я была маленькая и ударилась, он не плакал. А сегодня — плакал.

— Может, он и правда не виноват, — сказала я. — Может, это кто-то из его команды решил заработать на скандале. Или кто-то из твоих врагов. — Я вздохнула. — Но это уже не важно. Важно то, что мы выстояли. И будем стоять дальше. Вместе.

— Вместе, — повторила Тая. — Мам, а дядя Кирилл сегодня придёт?

— Нет, — ответила я. — Он остался в офисе. Доделывать дела.

— Жалко, — сказала Тая. — Он хороший. Ты его не теряй.

— Не потеряю, — сказала я. — Обещаю.

— А если он сам уйдёт? — спросила Тая. — Если испугается? Если решит, что с тобой слишком сложно?

— Тогда это будет его выбор, — ответила я. — И я его приму. Но буду бороться. За него. За нас. За наше счастье.

— Ты сильная, мам, — сказала Тая. — Самая сильная.

— Я знаю, — улыбнулась я. — А теперь — спать. Завтра новый день. Новые битвы. Новые победы.

— Я люблю тебя, мам, — сказала Тая.

— И я тебя, Таечка, — ответила я. — Очень.

Она ушла в свою комнату. Я осталась на кухне.

Сидела, пила остывший чай, смотрела в окно. За стеклом — Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там — моя новая жизнь. Где-то там — моя старая боль. Где-то там — Андрей, который, может быть, не виноват. Где-то там — Гордеев, который, наверное, сейчас работает, потому что не умеет отдыхать.

Я взяла телефон. Написала ему: «Спасибо. За всё. За эти дни. За веру. За любовь».

Ответ пришёл через минуту: «Не за что. Я люблю тебя. Спи. Завтра будет новый день. И я буду рядом».

«Я знаю. Спасибо. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи, Снежана. Приснись мне».

Я улыбнулась. Положила телефон. Выключила свет.

В спальне было темно. Но я не боялась темноты. Потому что знала: утро придёт. И с ним — новая битва. Новая победа. Новое поражение. Новая жизнь.

Я закрыла глаза и уснула. Без слёз. Без страха. С улыбкой на губах.

Потому что я — Снежана Громова. Волчица.

И я наконец-то знала, что такое настоящая любовь.

Это когда кто-то держит тебя за руку не для того, чтобы сжать, а для того, чтобы ты знала: ты не одна.

Даже в самой тёмной ночи.

Даже в самой страшной битве.

Даже когда кажется, что сил больше нет.

Он будет рядом.

И я — рядом.

Навсегда.