Глава 19. Точка сборки, или Как я впервые за десять лет почувствовала, что такое настоящее счастье

Прошёл месяц.

Месяц без скандалов. Без судов. Без интервью, которые заканчиваются истерикой в гримёрке. Месяц обычной, нормальной, почти скучной жизни. Мы работали — я, Гордеев, наша команда. Шили платья, договаривались с бутиками, спорили о пуговицах, смеялись на планерках, пили кофе в пять вечера, когда все уже устали и никто не притворялся, что у него всё под контролем.

Тая готовилась к конкурсу. Макар ходил в школу и каждые выходные ждал «дядю Кирилла» с нетерпением ребёнка, который нашёл наконец мужскую руку — не ту, которая бьёт, а ту, которая учит фехтовать и не смеётся, когда он проигрывает.

Андрей молчал. Не звонил, не писал, не появлялся в новостях. Говорили, что он всё ещё в Швейцарии. Говорили, что лечится. Говорили, что его бизнес рушится без него — партнёры уходят, инвесторы отзывают деньги, бренд «Sobolev Fashion House» выставлен на продажу. Я не проверяла. Мне было всё равно.

Потому что у меня была своя жизнь. Своя война. Своя победа.

И свой мужчина.

Который сегодня почему-то выглядел так, будто проглотил швейную иглу.

Мы сидели в моём кабинете — я за столом, он на стуле напротив, — и обсуждали производственные планы. Но он был не в теме. Смотрел в окно, отвечал односложно, крутил в руках ручку, которой не писал.

— Кирилл, — сказала я, откладывая планшет. — Что с тобой? Ты сегодня сам не свой.

— Всё нормально, — ответил он, но даже не посмотрел на меня.

— Не нормально, — сказала я. — Ты уже десять минут смотришь в одну точку. Если это проверка моего терпения — ты выиграл. Сдаюсь. Говори.

Он помолчал. Потом повернулся ко мне.

— Я хочу тебя кое о чём спросить, — сказал он. — Но боюсь.

— Ты? Боишься? — я не поверила своим ушам. — Кирилл Гордеев, человек, который не боится ни критиков, ни инвесторов, ни бывших мужей с исками, — боится спросить?

— Боюсь, — повторил он. — Потому что если ты ответишь «нет» — это разрушит меня. А если ответишь «да» — разрушит нас обоих. В хорошем смысле. Но страшно всё равно.

Я смотрела на него и чувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Что-то происходило. Что-то важное. Что-то, о чём я боялась даже думать.

— Спрашивай, — сказала я. — Что бы ты ни спросил, я отвечу честно. Даже если это будет «нет».

Он встал, подошёл к окну. Встал спиной ко мне — так, как делал всегда, когда ему нужно было собраться с мыслями.

— Снежана, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не умею говорить красиво. Я не умею делать предложения с цветами и шампанским. Я не умею вставать на одно колено, потому что оно у меня больное после старой травмы. — Он повернулся. — Но я умею любить. Я не знал этого десять лет. Я думал, что разучился. А потом пришла ты. И научила заново.

— Кирилл... — начала я, но он поднял руку.

— Дай закончить, — сказал он. — Я не прошу тебя выходить за меня замуж. Я понимаю, что рано. Что у тебя дети, работа, прошлое, которое ещё не отпустило. Я не прошу ответа сейчас. Я просто... хочу, чтобы ты знала: я готов ждать. Год, два, десять. Сколько понадобится. Потому что ты — единственная, ради кого я готов перестать быть машиной. Ради кого я готов чувствовать. Ради кого я готов жить. Не существовать, а жить.

Он подошёл ко мне, встал на колено — больное, хромающее, но такое твёрдое.

— Снежана Громова, — сказал он. — Я не прошу твоей руки. Я прошу твоего согласия на то, чтобы всегда быть рядом. Чтобы строить будущее. Чтобы вместе растить детей, шить платья, побеждать врагов и просыпаться по утрам с мыслью, что мы — не одни. Согласна?

Я смотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные, такие долгожданные слова.

Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их. Пусть текут. Пусть видят, как я счастлива.

— Ты идиот, — сказала я, всхлипывая. — Ты встал на больное колено. Ты же хромать будешь всю неделю.

— Я и так хромаю, — усмехнулся он. — Это не страшно. Страшно, если ты скажешь «нет».

— Я не скажу «нет», — ответила я. — Я скажу «да». Даже если ты не просил. Даже если рано. Даже если страшно. Потому что я тоже умею ждать. И любить. И строить. Вместе.

— Это «да»? — спросил он.

— Это «да», — ответила я.

Он встал, подошёл, обнял. Так крепко, что затрещали рёбра. Так нежно, что я забыла, как дышать.

— Я люблю тебя, — сказал он в мои волосы.

— И я тебя, — ответила я. — Очень. Напугано. Безнадёжно. Навсегда.

Мы стояли так долго. Время остановилось. Москва за окном замерла. Мир перестал существовать.

Были только мы.

Два одиночества, которые нашли друг друга.

Два волка, которые сбились в стаю.

Два человека, которые разучились чувствовать, но вдруг вспомнили, как это делается.

Вечером я пришла домой. Счастливая, уставшая, с кольцом на пальце.

Не обручальным. Просто кольцом. Тонким серебряным ободком, который Гордеев надел мне на палец, когда мы вышли из офиса.

— Это не помолвка, — сказал он. — Это — обещание. Я обещаю быть рядом. Всегда. А кольцо — чтобы ты не забывала.

— Я не забуду, — ответила я. — Даже без кольца.

— Знаю, — сказал он. — Но так красивее.

Я смотрела на кольцо и улыбалась. Как дурочка. Как девчонка, которая впервые влюбилась. Как женщина, которая наконец-то поняла, что такое настоящее счастье.

— Мам, — Тая стояла в дверях, смотрела на меня. — У тебя кольцо новое. И лицо такое... будто ты съела килограмм мороженого и ни с кем не поделилась.

— Я счастлива, — сказала я. — Это заразно?

— Наверное, — ответила она. — Дядя Кирилл сделал предложение?

— Не совсем, — сказала я. — Он пообещал быть рядом. Всегда. А я согласилась.

— Это и есть предложение, — сказала Тая. — Просто без пафоса. Как у вас. По-взрослому.

— А тебе не обидно? — спросила я. — Что я не спросила твоего мнения? Что я не подумала о вас?

— Мам, — Тая села напротив, взяла меня за руку. — Ты всю жизнь думала о нас. О папе. О том, как бы не сделать больно. А теперь пришло время подумать о себе. Ты заслужила счастье. И если это счастье — дядя Кирилл, то я только рада. Он хороший. Он любит тебя. Он любит нас. Он не такой, как папа. Он — другой.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— По глазам, — ответила она. — Когда он смотрит на тебя, у него глаза становятся мягкими. Как у кота, которого гладят. А когда он смотрит на папу — жёсткими. Как у волка, который защищает свою стаю.

— Ты слишком мудрая для своих лет, — сказала я.

— Я в маму, — улыбнулась она. — Ты тоже была мудрой не по годам. Бабушка рассказывала.

— Бабушка много рассказывает, — усмехнулась я. — Ладно, иди делай уроки. А я — спать. Завтра новый день.

— Новый день новой жизни, — сказала Тая. — С дядей Кириллом.

— С дядей Кириллом, — согласилась я.

Она ушла. Я осталась на кухне.

Сидела, смотрела на кольцо, на ночной город за окном, на своё отражение в тёмном стекле. И думала о том, как быстро летит время. Ещё год назад я была никем. Женой олигарха. Мебелью. Тенью. А теперь — я Снежана Громова. Дизайнер. Мать. Любимая женщина.

Свободная.

Настоящая.

Счастливая.

Утром я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок.

Я не испугалась. Я знала, кто это.

— Ты рано, — сказала я, не открывая глаз.

— Я не уходил, — ответил Гордеев. — Ты уснула, а я остался. Дети не возражали. Тая сказала, что «маме нужна поддержка». Макар сказал, что «дядя Кирилл теперь наш, пусть спит на диване».

— На диване? — я открыла глаза, повернулась к нему. — А почему на диване?

— Потому что я — джентльмен, — усмехнулся он. — А джентльмены не спят в постели с женщиной, если она не дала согласия.

— Я дала, — сказала я. — Вчера. Когда сказала «да».

— Это было согласие на обещание, — ответил он. — А не на ночёвку.

— Тогда сейчас даю, — сказала я. — Оставайся. Всегда. Не на диване. Рядом.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты уверена? — спросил он.

— Уверена, — ответила я. — Впервые за десять лет — уверена.

Он лёг рядом, обнял. Я уткнулась носом ему в грудь, вдыхая знакомый запах — кожа, табак, апельсин.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— А что, если мы поссоримся? Если я буду слишком сложной? Если ты устанешь?

— Тогда мы помиримся, — ответил он. — Я не устану. Я ждал тебя десять лет. Ещё немного — не страшно.

— А если я умру раньше? — спросила я. — Если сердце не выдержит? Если...

— Не умрёшь, — перебил он. — Я не позволю.

— Ты не Бог, — сказала я.

— Я — твой мужчина, — ответил он. — Это почти то же самое.

Я рассмеялась. Он поцеловал меня в макушку.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день. И я буду рядом.

— Ты уже рядом, — сказала я.

— Буду ещё ближе, — ответил он.

Я закрыла глаза. И уснула. Спокойно, без страха, с чувством, что всё будет хорошо.

Потому что теперь у меня был он. И дети. И работа. И свобода.

Всё, о чём я мечтала.

И даже больше.

В шесть утра зазвонил телефон.

Я не хотела брать — но он звонил настойчиво, снова и снова. Незнакомый номер. Швейцария.

— Алло? — сказала я сонным голосом.

— Снежана, — голос Андрея. Тихой, усталый, какой-то... сломанный. — Снежана, я... я хочу сказать, что я не давал того интервью. Это был мой партнёр. Он хотел захватить бизнес. Он подставил меня. Я... я сейчас в полиции. Пишу заявление. Я хочу, чтобы ты знала: я не враг. Я просто... слабый. И глупый. И очень больной. Но не враг.

— Я знаю, — сказала я. — Я уже поняла. Когда Тая сказала, что ты плакал.

— Ты... ты не злишься? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Я устала злиться. Я хочу жить. Без войны. Без врагов. Без тебя в этом контексте.

— Я понимаю, — сказал он. — Снежана... я хочу попросить... можно я приеду? Через месяц. Когда закончу лечение. Увидеть детей. Не на один день, а... пожить рядом. В гостинице. Чтобы они знали, что у них есть отец. Который старается.

— Это не мне решать, — сказала я. — Это детям. Спроси у Таи. Если она согласится — приезжай. Если нет — подожди. Она ещё не готова.

— Я подожду, — сказал он. — Сколько нужно. Я... я понял, что нельзя торопить время. Нельзя торопить чувства. Нельзя торопить прощение.

— Ты мудрый стал, — сказала я. — Жаль, что поздно.

— Лучше поздно, чем никогда, — ответил он. — Спасибо, Снежана. За детей. За терпение. За то, что не убила меня окончательно.

— Я не убиваю, — сказала я. — Я создаю. Новую жизнь. Для себя. Для детей. Для... для того, кто рядом.

— Я знаю, — сказал он. — Я видел. Ты... ты счастлива?

— Да, — ответила я. — Впервые за десять лет.

— Тогда я рад, — сказал он. — Правда. Ты заслужила.

— Спасибо, — сказала я. — Выздоравливай. Ради детей. Ради себя.

— Постараюсь, — ответил он. — Прощай, Снежана.

— Прощай, Андрей.

Я положила трубку.

Гордеев не спал. Смотрел на меня.

— Ну? — спросил он.

— Он не виноват в интервью, — сказала я. — Его подставили. Он пишет заявление в полицию. Хочет приехать через месяц, увидеть детей.

— И ты разрешишь? — спросил он.

— Не я, — ответила я. — Тая. Она решит. Она уже взрослая.

— Ты мудрая, — сказал он. — Мудрее меня.

— Я женщина, — ответила я. — Мы такие.

Он обнял меня. Я уткнулась в его плечо.

— Кирилл, — сказала я.

— Мм?

— Спасибо, что ты есть.

— Спасибо, что ты меня нашла, — ответил он. — Или я тебя. Неважно.

— Важно, что вместе, — сказала я.

— Вместе, — согласился он.

За окном вставало солнце. Москва просыпалась — огромная, шумная, прекрасная.

А я просыпалась рядом с ним. И знала, что этот день будет хорошим.

Потому что мы — вместе.

Потому что мы — свободны.

Потому что мы — любим.

И это — главное.