Глава 20. Семейный совет, или Как Тая поставила нас всех на место

В субботу утром Гордеев пришёл с чемоданом.

Я смотрела на него, стоя в дверях, и не верила своим глазам. Серьёзно? Чемодан? Мы договаривались, что он будет приходить на выходные, а не жить у нас. По крайней мере, пока дети не привыкнут.

— Что это? — спросила я, кивая на чемодан.

— Вещи, — ответил он невозмутимо. — На неделю. Тая пригласила.

— Что? — я повернулась к дочери, которая сидела на кухне и делала вид, что пьет чай. — Тая?

— Мам, — сказала она, не поднимая головы. — Ты же сама говорила, что я имею право голоса. Я имею. Я пригласила дядю Кирилла пожить у нас неделю. Чтобы понять, как это — когда он рядом. Не наездами, а по-настоящему.

— И ты не спросила меня? — возмутилась я.

— А ты не спрашивала меня, когда начала с ним встречаться, — парировала она. — Мы квиты.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но Гордеев положил руку мне на плечо.

— Она права, — сказал он. — Мы не спрашивали. Теперь её очередь.

— Это нечестно, — сказала я.

— Это по-взрослому, — ответила Тая, поднимая на меня глаза. — Мам, ты всегда говорила, что мы — команда. Что мы принимаем решения вместе. Вот я и принимаю. Дядя Кирилл — хороший. Он любит тебя. Он любит нас. Он заслуживает шанса.

— А если не получится? — спросила я. — Если вы поссоритесь? Если он устанет от нас? Если…

— Тогда мы разберёмся, — ответила Тая. — Как всегда. Вместе.

Я посмотрела на неё. На её взрослое, серьёзное лицо. На её глаза — мои глаза, но с блеском, которого у меня не было в двенадцать лет. На её брошь — волчицу, которую подарил Гордеев.

— Ты выросла, — сказала я.

— Я была взрослой всегда, — ответила она. — Просто ты не замечала. Ты была занята. Папой. Своей болью. Своей войной. А теперь — заметь. Я здесь. Я — твоя дочь. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если для этого нам придётся пожить в одной квартире с ворчливым критиком.

— Я не ворчливый, — сказал Гордеев.

— Очень ворчливый, — сказала Тая. — Но это мило.

Он усмехнулся. Я вздохнула.

— Ладно, — сказала я. — Неделя. Испытательный срок. Если что-то пойдёт не так — ты уходишь. Без споров. Без обид.

— Договорились, — сказал Гордеев.

— Тогда заходи, — сказала я, отходя от двери. — Только предупреждаю: Макар просыпается в семь и требует, чтобы ему читали сказки. Я не читаю. Я не умею.

— Я умею, — сказал Гордеев. — Я читал своей племяннице, когда она была маленькая.

— У тебя есть племянница? — удивилась я.

— Была, — ответил он. — Теперь она взрослая. Не общается со мной. Сказала, что я «слишком колючий».

— Она была права, — сказала Тая. — Но вы исправляетесь.

— Стараюсь, — ответил он.

Он занёс чемодан в спальню — мою спальню, которую мы теперь делили на двоих. Я смотрела, как он раскладывает вещи — аккуратно, по-военному, без лишних движений, — и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство.

Он здесь. Настоящий. Не на выходные. Не на пару часов. На неделю. И, может быть, навсегда.

Страшно.

И прекрасно.

Первые два дня прошли как в тумане.

Гордеев вписался в нашу жизнь так, будто всегда в ней был. По утрам читал Макару сказки — не детским голосом, как я ожидала, а своим обычным, низким, серьёзным, отчего «Колобок» звучал как детективный триллер, а «Репка» — как корпоративный спор за активы. Макар был в восторге.

— Дядя Кирилл, — сказал он в первый же день, — а ты умеешь читать страшные сказки? Где драконы и битвы?

— Умею, — ответил Гордеев. — Но мама не разрешит.

— Разрешу, — сказала я, — если ты не будешь пугать его до колик.

— Не буду, — пообещал он. — Буду пугать до здорового румянца.

Макар засмеялся. Я улыбнулась. Тая, наблюдавшая из-за угла, кивнула сама себе и ушла в свою комнату.

Вечером, когда дети уснули, мы сидели на кухне. Пили чай — я ромашковый, он чёрный с бергамотом. Молчали. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова были лишними.

— Ты справишься? — спросил он наконец. — С этой неделей? Со мной?

— Справлюсь, — ответила я. — Я сильная.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому и люблю тебя.

— Ты поэтому? — усмехнулась я. — Из-за силы?

— Из-за всего, — ответил он. — Из-за силы, из-за слабости, из-за того, что ты плачешь над эскизами, из-за того, что ты дерёшься за каждый шов, из-за того, что ты — настоящая. Не кукла. Не функция. Не маска. Настоящая. Со всеми шрамами, страхами, тараканами.

— У тебя их не меньше, — сказала я.

— Знаю, — ответил он. — Поэтому мы и подходим друг другу. Два сломанных пазла, которые вместе дают целую картину.

— Романтик, — усмехнулась я.

— Реалист, — поправил он. — Романтика — это когда дарят цветы и пишут стихи. А я — дарю мечи и читаю страшные сказки. Это другое.

— Это лучше, — сказала я. — Потому что это — настоящее.

Он поцеловал меня. Я ответила. И в этом поцелуе не было страсти — было обещание. Обещание быть рядом. Всегда. Несмотря ни на что.

На третий день случилось то, чего я боялась больше всего.

Андрей позвонил Тае.

Я не слышала разговора — она закрылась в своей комнате, включила музыку на полную громкость. Но когда вышла, глаза у неё были красные, щёки мокрые, а в руках — телефон, который она сжимала так, будто хотела раздавить.

— Мам, — сказала она. — Он хочет приехать. Завтра. На один день. Увидеть нас. Он уже купил билеты.

Я замерла.

— Ты хочешь его видеть? — спросила я.

— Не знаю, — ответила она. — Часть меня — да. Часть — нет. Часть — боится. Часть — надеется. Я не понимаю, что чувствую.

— Это нормально, — сказала я. — Ты имеешь право не знать.

— А ты? — спросила она. — Ты хочешь его видеть?

— Я? — я усмехнулась. — Тая, я не хочу его видеть. Я хочу, чтобы он оставил нас в покое. Но если ты хочешь — я приму его. Ради тебя. Один раз.

— А дядя Кирилл? — спросила она. — Он не будет против?

— Спросим, — ответила я.

Гордеев сидел на кухне, читал новости с планшета. Увидев наши лица, отложил планшет.

— Что случилось? — спросил он.

— Андрей приезжает завтра, — сказала я. — Хочет увидеть детей.

— И ты согласилась? — спросил он.

— Я согласилась, если Тая захочет, — ответила я. — Она пока не решила.

— Я хочу, — сказала Тая твёрдо. — Но боюсь.

— Бояться — нормально, — сказал Гордеев. — Я тоже боюсь. Но если ты решила — я поддержу. И если он сделает что-то не так — я вышвырну его. Лично. Без свидетелей.

— Ты не должен вмешиваться, — сказала Тая. — Это наша семья. Наши проблемы.

— Теперь и моя, — ответил он. — Если ты не против.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Не против, — сказала она. — Но будь осторожен. Папа — слабый. А слабые, когда им больно, кусаются.

— Я умею защищаться, — сказал Гордеев. — Не переживай.

Она кивнула и ушла в свою комнату — готовиться к завтрашней встрече.

Я осталась на кухне с Гордеевым.

— Ты уверен, что справишься? — спросила я. — Что не наговоришь лишнего? Не сделаешь больно?

— Я обещаю, — сказал он. — Я буду молчать. И слушать. Это его день. Не мой.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он. — Я люблю тебя. И Таю. И даже Макара, хотя он и разлил вчера сок на мой ноутбук. Я не хочу, чтобы вы страдали. Даже если для этого придётся терпеть твоего бывшего.

— Ты — хороший, — сказала я. — Слишком хороший для меня.

— Нет, — ответил он. — Я — ровно такой, какой тебе нужен. И ты — такая, какая нужна мне. Идеального не бывает. Бывает настоящее. А мы — настоящие.

Я поцеловала его. Он обнял меня. И в этом объятии не было ничего, кроме правды.

Андрей приехал в воскресенье утром.

Он изменился. Сильно. Похудел, осунулся, под глазами — тёмные круги, которых не скрывали даже дорогие очки. Одет был просто — джинсы, свитер, никаких пиджаков, никакой вычурности. В руках — два пакета с подарками.

Он стоял в дверях нашей квартиры — когда-то и его квартиры тоже, — и выглядел чужим. Как человек, который потерял всё и теперь пытается собрать себя по кусочкам.

— Снежана, — сказал он тихо. — Спасибо, что разрешила.

— Это не я, — ответила я. — Это Тая. Она решила.

— Тая, — повторил он. — Моя девочка. Можно мне... можно мне её увидеть?

— Она в своей комнате, — сказала я. — Ждёт. Но предупреждаю: она злится. Имеет право.

— Знаю, — ответил он. — Я готов.

Он прошёл в коридор. Я проводила его до комнаты Таи, постучала.

— Тая, он пришёл.

— Пусть войдёт, — раздалось из-за двери.

Я открыла дверь. Андрей вошёл. Я закрыла за ним и осталась в коридоре.

Сердце колотилось. Внутри всё кипело — страхом, злостью, надеждой, отчаянием. Я не знала, чем кончится этот разговор. И боялась узнать.

Гордеев стоял у окна на кухне, смотрел на улицу. Макар сидел под столом, строил из конструктора космический корабль — я попросила его не выходить, пока я не скажу.

— Как ты? — спросил Гордеев, не оборачиваясь.

— Не знаю, — ответила я. — Как на качелях. То вверх, то вниз. То страшно, то надеюсь.

— Это нормально, — сказал он. — Такое не проходит за один день. И даже за год. Но ты справишься. Вы справитесь.

— Ты веришь в это?

— Верю, — ответил он. — Потому что я вижу вас каждый день. Ты, Тая, Макар. Вы — не сломленные. Вы — временно погнутые. Но выпрямитесь. Обязательно.

Я подошла к нему, обняла со спины. Он накрыл мои руки своими.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — ответил он. — Я люблю тебя.

— И я тебя, — сказала я.

Мы стояли так долго. Время остановилось. Москва за окном замерла.

Были только мы. И наша надежда. И наша любовь.

Через час дверь комнаты Таи открылась.

Андрей вышел. Глаза у него были красные, но на лице — улыбка. Не та, фальшивая, которую он надевал для журналов. А настоящая — грустная, усталая, но живая.

— Спасибо, — сказал он мне. — За то, что вырастила такую дочь. Она... она удивительная. Сильная. Честная. Смелая. Как ты.

— Я знаю, — ответила я. — Ты посидишь с нами? Макар хочет тебя видеть.

— Можно? — спросил он, и в его голосе была такая надежда, что у меня защемило сердце.

— Можно, — сказала я. — Один час. Не больше. Дети устают.

— Хорошо, — кивнул он. — Один час.

Он прошёл на кухню, сел за стол. Макар вылез из-под стола, уставился на него.

— Папа, — сказал он. — Ты похудел. Как динозавр, который забыл поесть.

— Я лечился, — ответил Андрей. — Теперь буду есть много. Чтобы стать сильным. Как динозавр.

— Динозавры вымерли, — сказал Макар.

— А я не вымру, — ответил Андрей. — Обещаю.

Он посмотрел на меня. Я кивнула.

Макар подошёл, обнял отца. Андрей прижал его к себе, закрыл глаза. Я видела, как дрожат его плечи.

— Я скучал, — сказал он тихо. — Очень.

— Мы тоже, — сказал Макар. — Но ты долго не приезжал. Мы думали, ты забыл.

— Не забыл, — ответил Андрей. — Я просто... болел. Теперь выздоравливаю.

— А мама говорит, что ты пил, — сказал Макар. — Это правда?

— Правда, — ответил Андрей. — Я пил. И делал глупости. Но теперь я лечусь. И больше не буду.

— Обещаешь? — спросил Макар.

— Обещаю, — ответил Андрей.

— Тогда ладно, — сказал Макар. — Хочешь посмотреть мой космический корабль? Я сам построил.

— Хочу, — сказал Андрей.

Они ушли в комнату Макара. Я осталась на кухне с Гордеевым.

— Ну как? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я. — Он... другой. Не тот, которого я знала.

— Люди меняются, — сказал Гордеев. — Иногда — в лучшую сторону.

— А иногда — нет, — сказала я. — Но я хочу верить. Ради детей.

— Тогда верь, — ответил он. — Но не забывай о себе.

— Не забуду, — сказала я. — Теперь у меня есть ты. Напомнишь, если что.

— Напомню, — усмехнулся он. — Это я умею.

Через час Андрей ушёл.

Он попрощался с детьми — Макар обнял его, Тая пожала руку, как взрослая. Пообещал приехать через месяц, если они захотят. Сказал, что будет звонить каждую неделю. И ушёл.

Я стояла у окна, смотрела, как он садится в такси, и чувствовала, как внутри что-то отпускает.

Не обида — она ушла давно.

Не боль — она притупилась.

А страх. Тот самый, липкий, холодный, который шептал: «Он вернётся. Он разрушит всё, что ты построила».

Теперь я знала: он не вернётся. Не в том смысле, который я боялась. Он вернётся как отец. Но не как муж. Не как враг. Не как тень, которая отравляет мою жизнь.

Он вернётся как человек, который понял свои ошибки. Который пытается их исправить. Который, может быть, заслуживает второго шанса. Не от меня — от детей.

— Мам, — Тая подошла, взяла меня за руку. — Ты как?

— Нормально, — ответила я. — А ты?

— Тоже, — сказала она. — Странно. Как будто гора с плеч. Не упала, а... сдвинулась. Стало легче дышать.

— Это хороший знак, — сказала я.

— Наверное, — ответила она. — Мам, а дядя Кирилл останется? Насовсем?

— Не знаю, — честно сказала я. — Но я надеюсь.

— Я тоже, — сказала она. — Он хороший. Не такой, как папа. Но хороший.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому и люблю его.

Она кивнула и ушла в свою комнату.

Я осталась на кухне. Гордеев стоял у окна, смотрел на улицу.

— Ты останешься? — спросила я. — Насовсем?

— Если ты хочешь, — ответил он, не оборачиваясь.

— Хочу, — сказала я. — Очень.

— Тогда останусь, — сказал он. — Навсегда.

Он повернулся, подошёл, обнял. Я уткнулась носом ему в грудь, вдыхая знакомый запах — кожа, табак, апельсин.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — ответил он. — Я люблю тебя.

— И я тебя, — сказала я.

За окном темнела Москва. Зажигались огни — миллионы маленьких солнц, которые горели в окнах, освещали улицы, превращали город в гигантский светящийся организм.

Где-то там, в этом городе, жила моя новая жизнь. С мужчиной, который держал меня за руку не для того, чтобы сжать, а для того, чтобы я знала: я не одна.

Даже в самой тёмной ночи.

Даже в самой страшной битве.

Даже когда кажется, что сил больше нет.

Он будет рядом.

И я — рядом.

Навсегда.