Глава 21. Ты здесь. Я здесь. Мы здесь
Прошло ещё три месяца.
Три месяца обычной жизни. Без скандалов, без судов, без громких заголовков в жёлтой прессе. Три месяца, которые впитали в себя столько всего, что я иногда удивлялась: как это возможно — столько счастья в такой короткий срок?
Бренд «Свобода» наконец-то встал на ноги.
Первая партия — сто двадцать единиц товара — разлетелась за две недели. Не потому, что мы были гениальными маркетологами (хотя Лена старалась изо всех сил), а потому, что люди хотели эту одежду. Не вещи — истории. Мою историю. Историю женщины, которая вылезла из пепла и стала собой.
Элеонора Павловна, увидев отчёты о продажах, впервые за всё время улыбнулась. Не снисходительно, как обычно, а по-настоящему — с уважением и, кажется, с лёгкой завистью.
— Вы сделали это, Громова, — сказала она по видеосвязи. — Я не ожидала. Честно. Думала, вы провалитесь через полгода. Но вы... вы оказались крепче, чем я предполагала.
— Спасибо, — ответила я. — Но это не моя заслува. Это команда. И вера. В себя. В друг друга. В то, что мы делаем.
— Сентиментальность — это плохо для бизнеса, — заметила она.
— А я не бизнес, — ответила я. — Я — живой человек. И мои клиенты — тоже. Они покупают не просто ткань. Они покупают мечту. Надежду. Свободу.
Она покачала головой, но спорить не стала.
— Ладно, — сказала она. — Готовьте вторую коллекцию. Осень-зима. Бюджет увеличиваю вдвое. Не подведите.
— Не подведём, — пообещала я.
Она отключилась. Я повернулась к Гордееву, который сидел в углу моего кабинета и делал вид, что читает отчёты.
— Слышал? — спросила я. — Бюджет увеличивают вдвое.
— Слышал, — ответил он. — Это значит, что работы будет в два раза больше. А сна — в два раза меньше.
— Ты боишься? — спросила я.
— Я не боюсь работы, — ответил он. — Я боюсь, что ты опять начнёшь шить по ночам и забудешь поесть.
— Я не забуду, — сказала я. — Теперь у меня есть ты. Напомнишь.
— Напомню, — усмехнулся он. — Это я умею.
Он встал, подошёл, поцеловал меня в лоб.
— А теперь — иди домой, — сказал он. — Дети ждут. А я пока доделаю отчёты.
— Ты придёшь сегодня? — спросила я.
— Как обычно, — ответил он. — С мечом для Макара и с идеями для Таи.
— Ты балуешь их, — сказала я.
— Я их люблю, — ответил он. — Это разные вещи.
Я улыбнулась, собрала вещи и пошла к выходу. На пороге обернулась.
— Кирилл, — сказала я.
— Мм?
— Спасибо, что ты есть.
— Не за что, — ответил он. — Иди уже. А то я сейчас расплачусь, а это некрасиво.
Я рассмеялась и вышла.
Дома меня ждал сюрприз.
Тая сидела на кухне с планшетом в руках и улыбалась во весь рот. Макар — под столом, строил из конструктора космический корабль, но без обычного энтузиазма — он явно ждал чего-то.
— Мам, — сказала Тая, когда я вошла. — Я выиграла.
— Что? — не поняла я.
— Конкурс. Городской конкурс дизайнеров. Моё платье «Свобода» заняло первое место. — Она повернула ко мне планшет. На экране — фотография её платья на подиуме. Длинное, струящееся, цвета утреннего неба. На спине — те самые крылья, которые она придумала сама.
— Тая, — выдохнула я. — Это... это невероятно. Ты... ты гений.
— Я не гений, — ответила она, краснея. — Я просто... старалась. Как ты учила.
— Ты — гений, — сказала я, обнимая её. — Я всегда знала. С первого эскиза, который ты нарисовала в пять лет. Помнишь? То платье для куклы, с кривыми швами и тремя рукавами?
— Помню, — рассмеялась она. — Ты сказала тогда, что это «авангард».
— Это и был авангард, — сказала я. — Просто я не знала такого слова.
Мы стояли, обнявшись, и я чувствовала, как внутри разливается тепло. Гордость. За неё. За себя. За нас.
— Мам, — сказала Тая, отстраняясь. — А можно... можно я приглашу дядю Кирилла на награждение? Оно завтра. В Доме журналиста. Он же критик. Он может написать про меня. Или просто... поддержать.
— Конечно, — сказала я. — Он будет рад.
— Ты уверена? — спросила она. — Он не будет против? Это же не его ребёнок.
— Тая, — я взяла её за руку. — Для него ты — не «не его ребёнок». Ты — его семья. Мы все — его семья. Он выбрал нас. А мы выбрали его. Это не кровь. Это — любовь. А она важнее.
Она кивнула, улыбнулась и убежала в свою комнату — готовить платье для завтрашнего дня.
Я осталась на кухне, смотрела на ночной город за окном и думала о том, как быстро летит время. Ещё год назад я была никем. Женой олигарха. Мебелью. Тенью. А теперь — я Снежана Громова. Дизайнер. Мать. Любимая женщина.
Свободная.
Настоящая.
Счастливая.
Награждение проходило в Доме журналиста — старом особняке с лепниной на потолках и скрипучим паркетом. Было много людей — родителей, учителей, журналистов, организаторов. Тая сидела в первом ряду, рядом со мной и Гордеевым. На ней было то самое платье — «Свобода», которое она сшила сама, с помощью Кости, который, ворча, помогал ей с выкройками и посадкой.
— Выглядишь потрясающе, — сказал Гордеев, когда мы сели. — Как модель с обложки.
— Я не модель, — ответила Тая, краснея. — Я дизайнер.
— Дизайнеры тоже бывают на обложках, — сказал он. — Если они достаточно талантливы. А ты — талантлива.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— Не за что, — ответил он. — Я просто говорю правду.
Церемония началась. Ведущий называл имена победителей в разных номинациях — юные дизайнеры, юные модельеры, юные художники по костюмам. Тая сидела, сжимая мою руку, и я чувствовала, как дрожат её пальцы.
— Не бойся, — прошептала я. — Ты уже победила. Остальное — формальности.
— Я не боюсь, — ответила она. — Я... волнуюсь. Это другое.
— Волнение — это нормально, — сказал Гордеев. — Без волнения нет победы. Только скука.
Она улыбнулась, выдохнула.
И в этот момент ведущий объявил:
— Итак, победитель в номинации «Юный дизайнер года» — Таисия Громова! Платье «Свобода»!
Тая встала. Я видела, как дрожат её колени, но она шла твёрдо, не оглядываясь. Поднялась на сцену, взяла статуэтку — стеклянную птицу, расправляющую крылья.
— Спасибо, — сказала она в микрофон. Голос дрожал, но был слышен в каждом уголке зала. — Спасибо моей маме. Она научила меня, что мечты — это не глупость. Это — топливо. Спасибо моему... — она запнулась, посмотрела в зал, на Гордеева, — моему второму папе. Он научил меня, что критика — это не приговор, а возможность стать лучше. Спасибо всем, кто верил в меня. И тем, кто не верил — тоже спасибо. Вы меня разозлили. А злость — тоже топливо.
Зал взорвался аплодисментами.
Я смотрела на неё — свою дочь, которая только что сказала «мой второй папа» при всех, — и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Не вытирала. Пусть текут. Пусть видят, как я горжусь.
Гордеев сидел рядом, сжимая мою руку. Его лицо было спокойным, но я видела, как дрожат его пальцы.
— Ты в порядке? — спросила я.
— Да, — ответил он. — Просто... пыль в глаза попала.
— В зале нет пыли, — сказала я.
— Значит, это аллергия, — ответил он. — На счастье.
Я рассмеялась. Он обнял меня.
Тая спустилась со сцены, подбежала к нам, обняла — сразу двоих. Мы стояли втроём, и я чувствовала, как это правильно. Как будто всегда было так. Как будто мы — семья. Настоящая. Не по крови. По выбору.
Вечером, когда дети уснули, мы сидели на кухне. Пили чай — я ромашковый, он чёрный с бергамотом. Молчали. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова были лишними.
— Ты сегодня назвал меня «вторым папой», — сказал Гордеев. — Она так сказала. При всех.
— Она так сказала, — подтвердила я. — Потому что это правда.
— Ты не боишься? — спросил он. — Что Андрей обидится? Что он будет против?
— Андрей не имеет права обижаться, — ответила я. — Он сам выбрал свою жизнь. Сам оставил детей. Сам пил и изменял. Теперь он лечится. Это хорошо. Но это не возвращает ему того, что он потерял. А он потерял право быть единственным отцом.
— Ты жестока, — сказал он.
— Я справедлива, — ответила я. — Это разные вещи.
Он помолчал, потом взял меня за руку.
— Снежана, — сказал он. — Я хочу тебя кое о чём спросить.
— Спрашивай, — сказала я.
— Ты... ты хотела бы, чтобы это стало официальным? Не сейчас, не завтра, но... когда-нибудь? Чтобы я стал им не только по факту, но и по документам?
Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие важные слова.
— Ты делаешь мне предложение? — спросила я.
— Не знаю, — ответил он. — Может быть. А может быть, просто спрашиваю, готова ли ты когда-нибудь услышать его.
— Готова, — сказала я. — Не сейчас. Но готова.
— Тогда подожду, — сказал он. — Сколько нужно.
— Не нужно ждать, — сказала я. — Нужно быть рядом. А остальное — приложится.
Он кивнул, поцеловал меня. Я ответила.
И в этом поцелуе не было страсти — было обещание. Обещание быть рядом. Всегда. Несмотря ни на что.
Ночью мне приснился сон.
Я стояла на пустыре — том самом, где когда-то была свалка, а теперь строился новый квартал. Вокруг — ни души. Только ветер и я.
А потом из темноты вышли они.
Андрей — старый, больной, сгорбленный. Он смотрел на меня и молчал.
Гордеев — молодой, сильный, с мечом в руке. Он смотрел на меня и улыбался.
Дети — Тая и Макар, маленькие, смешные, с огромными глазами. Они смотрели на меня и тянули руки.
Я стояла и не знала, к кому идти.
А потом поняла: никуда не надо идти. Они все — часть меня. Моя боль. Моя любовь. Моя надежда. Моё прошлое. Моё настоящее. Моё будущее.
Я проснулась в слезах.
— Ты чего? — спросил Гордеев, обнимая меня.
— Ничего, — ответила я. — Просто сон. Хороший. Страшный. Важный.
— Расскажешь? — спросил он.
— Когда-нибудь, — ответила я. — Не сейчас.
Он не стал настаивать. Просто держал меня за руку. И я чувствовала, как страх уходит. Как темнота рассеивается. Как наступает утро.
За окном занимался рассвет. Москва просыпалась — огромная, шумная, прекрасная.
А я просыпалась рядом с ним. И знала, что этот день будет хорошим.
Потому что мы — вместе.
Потому что мы — свободны.
Потому что мы — любим.
И это — главное.
Утром, когда дети ещё спали, я сидела на кухне, пила кофе и смотрела на эскизы новой коллекции. Осень-зима. Тёмные цвета, тяжёлые ткани, сложные крои. Но в каждом — свет. В каждой строчке — надежда. В каждой пуговице — свобода.
Гордеев вышел из спальни, сонный, взлохмаченный, без своей обычной брони.
— Ты рано, — сказал он.
— Я счастлива, — ответила я. — Это разгоняет сон.
— Тогда будем счастливы каждый день, — сказал он. — Чтобы рано просыпаться и успевать больше.
— Договорились, — улыбнулась я.
Он подошёл, поцеловал меня в макушку, сел напротив.
— Что сегодня? — спросил он.
— Сегодня — работа, — ответила я. — Эскизы, примерки, встречи. Обычный день.
— Обычных дней не бывает, — сказал он. — Каждый день — особенный. Потому что мы живы. Потому что мы вместе. Потому что мы — есть.
— Ты сегодня философ, — заметила я.
— Я сегодня выспался, — ответил он. — Впервые за долгое время.
— Это Тая постаралась, — сказала я. — Она сказала, что ты слишком много работаешь. И заставила лечь пораньше.
— Она — твоя дочь, — усмехнулся он. — Такая же упрямая.
— Наша дочь, — поправила я. — Тоже твоя. Если ты не против.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Не против, — сказал он. — Ни капли.
Из коридора донёсся топот — Макар проснулся и бежал на кухню, на ходу крича: «Дядя Кирилл! Дядя Кирилл! Ты обещал научить меня фехтовать по-настоящему! Сегодня?».
— Сегодня, — ответил Гордеев. — После завтрака.
— Ура! — закричал Макар и убежал одеваться.
Тая вышла из своей комнаты, сонная, с растрёпанными волосами.
— Доброе утро, — сказала она, садясь за стол. — Что на завтрак?
— Оладьи, — сказала я. — Как ты любишь.
— С вареньем? — спросила она.
— С вареньем, — кивнула я.
Она улыбнулась, взяла планшет, начала листать новости.
— Мам, — сказала она через минуту. — Тут про тебя статья. В Vogue. «Снежана Громова: как из пепла родилась свобода». Красиво написано. И фотография красивая. Та, где ты на подиуме, в красном платье.
— Покажи, — сказал Гордеев, взял планшет, прочитал. — Неплохо. Даже очень. Для глянца — почти правдиво.
— Ты всегда можешь лучше, — усмехнулась я.
— Я всегда лучше, — ответил он. — Но не в этот раз. Респект журналисту.
Я засмеялась. Он поцеловал меня в щёку.
Макар прибежал, уже одетый, с пеналом в руке.
— Я готов! — закричал он. — Давай фехтовать!
— Сначала завтрак, — сказала я. — Потом фехтование.
— Мама, ты всё усложняешь, — вздохнул он.
— Это моя работа, — ответила я. — Усложнять вам жизнь. Чтобы вы ценили простые радости.
— Какие, например? — спросил он.
— Например, оладьи с вареньем, — сказала я, ставя тарелку на стол.
Он вздохнул, но сел есть.
Мы завтракали — все вместе. Я, Гордеев, Тая, Макар. Обычное утро. Обычная семья. Обычное счастье.
Которого у меня не было десять лет.
Которое я наконец-то нашла.
Которое я больше никогда не отдам.